Татьяна Каменская - Ожидание

Это было что-то странное, страшное и непонятное! Казалось, что дым пожарища столи-цы доносился и сюда, в этот спокойный уютный город на самом юге Казахстана. Черный дым, что стелется по земле, глухие выстрелы орудий, пронзительные крики бегущих по дороге людей, жалобные стоны тех кто пострадал в уличных боях, и яркие пятна крови на экране телевизора — всё это вызывало не только чувство жалости к погибшим и ране-ным в те дни на площади, но и рождало чувство тревоги и страха, которое теперь уже прочно и надежно поселилось почти в каждом сердце обычного человека, и которое было уже так осязаемо, при виде того, как рушится "незыблемое, вечное и понятное на все ве-ка и столетия…"

Орынтай, шустрая бойкая молодая женщина лет тридцати с небольшим, интеллигент-ная на вид, в очках, чем-то напоминающая учительницу начальных классов, но в тоже время подтверждающая слова очень модной песенки "все мы бабы, стервы", как всегда ворвалась с шумом в перевязочную, и с разбегу обняла Нику, которая сидела за столом, и готовила перевязочный материал для операционной.

— Ох, напугала! — засмеялась Ника, с трудом удерживаясь на шатком винтовом стуль-чике, и прикрывая ладонью небольшую кучку белоснежных марлевых треугольников.

— А я к тебе! Надоели мне все эти коридорные разговоры, кто лучше, а кто хуже! Орынтай порывисто прижалась щекой к щеке Ники и замерла.

— Что, всё так серьёзно? — засмеялась Ника, старательно складывая марлевые салфетки в одну большую стопу. Кивнув на лежащие рядом марлевые прямоугольники, предложила:

— Садись! Поработаешь и успокоишься!

Но Орынтай, с размаху плюхнулась на кушетку, и вытянувшись на ней во весь рост, за-мерла.

Орынтайка! Веселая, неунывающая, пробивная! Ника порой даже завидовала её энер-гии и умению жить, а может и выживать в этой жизни. Сама Орынтай училась на вечер-нем отделении медицинского училища, работала санитаркой, но скоро должна была полу-чить диплом медсестры. Учиться в таких годах ей пришлось не от хорошей жизни. Траги-

чески погиб муж, прекрасный человек, добрый любящий отец, оставив её с двумя детьми подростками. Мальчику было уже четырнадцать лет, девочке десять. Ника видела их. Она тогда поразилась, какие умные, понятливые, воспитанные и доброжелательные были у Орынтай её дети.

— Я же по образованию учитель, да и росла сама в детдоме, поэтому знаю, что кричать и приказывать детям бесполезно, они будут делать всё наоборот! — смеялась Орынтай. — Поэ-тому с детьми, мы с мужем вели себя как друзья. Детдомовская закваска!

Ника удивлялась, что при многочисленных родственниках, Орынтай воспитывалась в детдоме, но та, пожав плечами, и опять весело смеясь, отвечала:

— А я не жалею! Встречаясь с родственниками, не таю на них обиды. У каждого своя жизнь, и свои проблемы. Наоборот, из всех родственников, я более жизнестойкая…

И Ника, соглашаясь с ней, приводила пример из своей практики, когда, работая в Сим-ферополе, увидела в палате подкидышей брошенного цыганёнка Янека. Толпы цыганок приходили проведывать месячного ребёнка, и что-то крича, доказывали в коридоре заве-дующей отделением, которая приказывала медсестрам и санитаркам не пускать к ребен-ку целую толпу сердобольных крикливых посетительниц. А потом являлась и сама мама, ослепительно красивая цыганка в многоярусной цветной юбке. Глянув равнодушно на младенца, она тут-же уходила, и Ника ничего не видела в глазах этой юной женщины, ни любви, ни ненависти. Одно равнодушие. Хотя однажды, что-то яростное промелькнуло в её красивых глазах. Это случилось в тот момент, когда минут пять после её прихода, в пала-ту вошел её муж, Янош, такой же красивый и вечно сияющий улыбкой цыган, в модном светло-голубом джинсовом костюме. Ледяным холодом обдала цыганка своего красавца мужа, и тут-же вышла из палаты, взметнув веер цветастых юбок. А Янош, весело подмиг-нув Нике, засмеялся:

— Кобра! И все хотят, чтобы я с ней жил. Я уж лучше на медсестре женюсь, она мне хоть сына до ума доведёт!

— Странный случай! — соглашалась Орынтай. — Но иной раз ребёнок и, правда, никому не нужен… даже у цыган.

Глаза её становились грустными, но тут-же засмеявшись, она говорила:

— Мои дети — это смысл моей жизни! И ради них, ради того чтобы они не голодали и не завидовали кому-то, я буду работать как лошадь. Я буду грызть землю, а не только гра-нит науки, в данном случае медицины…

Ника знала, что когда Орынтай говорит о детях, глаза её совершенно меняются. В них появляется мягкость и нежность, столь ощутимая, что Ника тогда с удивлением, и как-то по- новому, смотрела на Орынтай и думала, ну почему за спиной, все зовут эту добрую и нежную молодую женщину обидным словом " стерва". Хотя, кажется, сейчас именно на Орынтай можно смело припечатать это слово. Она взвинчена до предела, и нервно по-хрустывает костяшками тонких пальцев. Видимо опять в столовой отделения разгорелись жаркие дебаты…

— Представляешь, они мне говорят, а что вы казахи могли делать до революции? Лишь скот пасти, да есть одно мясо!

— Кто же это такой умный? — с иронией спросила Ника, вдруг вспомнив старого Ай-кена, и его автобиографию, о которой в Керкене слагались легенды, и о которых ей ещё в детстве рассказывала мама.

— Есть тут такие! — отмахнулась Орынтай, и, подхватив несколько марлевых салфеток, с ожесточением принялась заглаживать края, что — бы свернуть маленький ровный тре-угольник. Несколько минут в перевязочной стояла тишина, но затем Орынтай возмущен-но фыркнула:

— Ну, согласись Вероника, ведь мы вас, русских, на нашей земле тоже чему-то научи-ли хорошему?

— Конечно, научили! Каждый народ всегда чему- то учится у другого… — согласилась Ника, старательно разглаживая руками салфетку.

Она не хотела этих споров, кто лучше, а кто хуже! Она не была любительницей скан-далов и считала, кому какое дело до того, какая она, или всё та же Орынтай. И разве по одному плохому человеку можно судить плохо обо всём народе? Ей нравятся все девчон-ки в их отделении, и даже Орынтай, у которой можно поучиться стойкости духа. Поэтому Нике совершенно не хочется продолжать тему этих глупых разговоров и споров. Она уже начинает чувствовать всё нарастающее раздражение. Но Орынтай, в отличие от неё, го-това развивать "межнациональную битву" даже здесь, в перевязочной…

— Конечно, я согласна, что вы, русские и украинцы научили нас употреблять в пи-щу овощи, сажать огороды, зато мы вас научили кушать мясо…

— Да-а-а? — удивилась Ника, и уставилась на свою собеседницу.

Видимо эффект откровенного признания и раскрытый рот Ники произвёл впечатление и на Орынтай, потому-что она вдруг нервно хихикнула, и тут-же залилась весёлым за-ливистым смехом. Хохотала и Ника, до слёз, до колик в животе, в промежутках пытаясь загнуть палец, и вымолвить сквозь смех: