Говард Уолдроп - Дикие карты

— Добрый день, Генри, — буркнул Кьюинн, и инопланетянин понял, что перед ним муж женщины, которая вот уже два с половиной года делила с ним жизнь и постель.

Он казался странно знакомым. Tax соперничал с его личностью каждый раз, когда они с Блайз становились единым целым в телепатическом или телесном слиянии. Генри во плоти давно прозябал в дальнем углу ее сознания, точно ненужный хлам на пыльном чердаке, но его разум оставался и был не из приятных.

— Блайз.

— Генри.

Он окинул Тахиона холодным взглядом.

— Если позволите, я хотел бы переговорить со своей женой.

— Нет, прошу тебя, Tax, не оставляй меня!

Пальцы женщины цеплялись за его пальто, и он осторожно отвел их и ласково сжал в своей ладони.

— Думаю, не стоит этого делать.

Конгрессмен схватил его за плечо и толкнул. И совершенно напрасно. Тахион, хотя и не выглядел здоровяком, в свое время обучался у самых лучших специалистов по самозащите на всем Такисе, поэтому его реакция была скорее рефлекторной, нежели сознательной. Он даже не стал прибегать к изощренным боевым искусствам, а просто-напросто наподдал коленом ван Ренссэйлеру в пах, а когда тот согнулся пополам, от души двинул кулаком ему в лицо. Конгрессмен рухнул как подкошенный, а Tax подул на ушибленные костяшки.

Вид у Блайз был совершенно безумный, синие глаза потерянно смотрели на мужа, а адвокат хмурился, похожий на седовласого Зевса. Несколько человек подбежали помочь упавшему политику, и Кьюинн, который опомнился первым, погнал их вниз по лестнице.

— Это был нечестный удар, — рокотал он, подзывая проезжавшее мимо такси. — Не очень-то спортивно — бить человека по яйцам.

— Меня не интересует спорт. В драке главное — победить, а проигравший умирает.

— Ну и странный же у вас мир, если в нем действуют такие правила. Вот увидите, Генри подаст на вас в суд за нападение и побои, как будто у вас и без этого забот мало.

— Можете считать себя нанятым, Прескотт, — сказала Блайз, поднимая голову с плеча Тахиона. Втроем на заднем сиденье было тесно, и Тахион чувствовал слабую дрожь, которая все еще сотрясала ее тело.

— Возможно, вам следует подумать о том, чтобы подать на развод. Ума не приложу, почему вы не сделали этого раньше.

— Из-за детей. Я знаю, что никогда больше не увидела бы их, если бы развелась с Генри.

— В общем, подумайте об этом.

— Куда мы едем?

— В «Мэйфлауэр». Симпатичный отель, вам понравится.

— Я хочу на вокзал. Мы уезжаем домой.

— Я бы не советовал. Нутром чую, ничто еще не закончилось, а мое нутро никогда не ошибается.

— Мы уже дали показания.

— Но еще не вызывали Джека и Эрла, да и Герштейна будут допрашивать во второй раз — может всплыть что-нибудь такое, что потребует вызвать вас повторно. Давайте подождем до победного конца. Если я прав, это спасет вас от необходимости возвращаться.

Tax неохотно согласился и снова откинулся на мягкую спинку сиденья, глядя на проносящийся мимо город.

К вечеру воскресенья он был по горло сыт и Вашингтоном, и «Мэйфлауэром», и мрачными пророчествами Кьюинна. Блайз попыталась сделать вид, будто они просто вырвались в короткий романтический отпуск, и вытащила его побродить по городу, но ее придуманный мирок разлетелся вдребезги вечером в пятницу, когда Дэвида обвинили в неуважении к Конгрессу, а дело передали большому жюри присяжных.

Юноша примчался к ним в номер и теперь метался между исступленной уверенностью в том, что приговор не будет вынесен, и страхом, что его осудят и посадят в тюрьму. Последнее казалось наиболее вероятным, поскольку в последний день своих показаний он повел себя совершенно неслыханно и разошелся настолько, что сравнил комитет с гитлеровской правящей верхушкой. Снисхождения ждать не приходилось. Тахион из последних сил пытался убедить Дэвида отказаться от новых кровожадных планов относительно комитета и успокоить Блайз, которая, похоже, совершенно позабыла о том, что ее родной язык — английский, и теперь разговаривала исключительно по-немецки.

Его усилиям мешало и то обстоятельство, что их номер подвергся настоящей осаде: вездесущие репортеры продолжали атаковать и изводить их даже после того, как Блайз выплеснула горячий кофе в лицо одному, который попытался пробраться к ним под видом официанта. Только Кьюинну было позволено беспрепятственно проходить в их крепость, но он неизменно был настроен столь пессимистично, что такисианин был готов выбросить его из окна.

Сейчас, когда восточный край неба уже понемногу начинал светлеть, Тахион лежал, прислушиваясь к ровному биению сердца и легкому шелесту дыхания Блайз, свернувшейся калачиком у него под боком. Они занимались любовью долго и исступленно, как будто боялись оторваться друг от друга. Но ему было очень не по себе: обнаружилось, что разные личности в ее сознании переплетаются. Он попытался заставить ее сосредоточиться на сооружении новой конструкции, но ее слишком раздирали эмоции, и у нее ничего не получилось. Вернуть ей утраченное равновесие мог лишь отдых и эмоциональный покой, и такисианин дал себе слово, что они сегодня же уедут из Вашингтона, несмотря ни на какой комитет.

Разбудил его яростный стук в дверь их номера, от которого он подскочил на кровати. Со сна он не сообразил даже накинуть халат, а просто обернул вокруг бедер простыню и поплелся к двери. Это оказался Кьюинн, и одного взгляда на его лицо Тахиону хватило, чтобы спать ему расхотелось окончательно.

— Что? Что случилось?

— Самое худшее. Браун сдал вас с потрохами.

— Что?!

— Он явился как добровольный свидетель. Бросил вас на растерзание, чтобы спасти свою шкуру.

Tax упал в кресло.

— Это еще не все, — продолжал адвокат. — Они повторно вызывают Блайз.

— Когда? Зачем?

— Завтра, сразу после Эрла. Джек весьма любезно поделился с ними сведениями о том, что кроме фон Брауна, Эйнштейна и прочих ученых в ее сознании хранятся еще и ваши мысли и воспоминания. Они хотят получить имена всех остальных тузов, и, если вы отказываетесь говорить, они вырвут их у нее.

— Она откажется.

— Ее могут посадить.

— Но… она ведь женщина. — Заметив, что Кьюинн покачал головой, Tax взмолился: — Сделайте хоть что-нибудь! Вы же юрист. Я отказался первым, пусть меня и сажают.

— Есть и другой выход.

— Какой?

— Дать им то, чего они хотят.

— Нет, об этом не может быть и речи. Вы должны сделать так, чтобы она не появлялась в том зале.

Адвокат тяжело вздохнул и принялся яростно чесать голову, пока седые волосы не встали торчком, как иглы у рассерженного дикобраза.