Екатерина Лесина - Наират-1. Смерть ничего не решает

— Нет. Я же говорила — ты не поймешь.

Он хмыкнул, выпуская облачко дыма, отобрал чубук и снова затянулся. А Элью прорвало. Ей нужно рассказать, поделиться мыслями, может, полегчает.

— Приговор… неправильный! Я должна была отделаться легче. Каваарда ведь не любили, пусть он и был хаанги. А я лишь сделала то, чего хотели многие. Говорили. Шепотом. С оглядкой. Они говорили, а я сделала! И меня — к смерти. А потом вдруг все поменялось и до второстатейного с особой поправкой. Милосердие. Я что, просила кого-нибудь о милосердии? Дай еще! — Рука движется медленно-медленно, и пальцы почти не чувствуют кость чубука. А она ведь гладкая и приятная. И дым вкусный.

Уже не дым, а крепкий дымный чай из растворенного жемчуга.

— Графолик определяет, кем быть, — сказала Элья.

— А если этот ваш графолик ошибется?

— Гафолики не ошибаются. У вас все беды оттого, что нету графоликов. Некому определить ваши места. А я могла бы родиться винстом и растить мох, а потом его бы продали тебе… Нет, ты не куришь мох, ты куришь намум. Или я попала бы в лаборатории, делала бы добавки для стали… или стекла… Лучше для стали, на доспех. Я могла бы родиться дьеном и придумывать добавки, такие, чтобы шлемы не разлетались от удара. Или родиться икке, и тогда ничего не желала бы, но радовалась тому, что имею. Но я родилась фейхтом и воевала. А теперь и вовсе крыльев нет. Теперь я никто, — пожаловалась Элья и медленно откинулась на подушки, но ей казалось, что она всё падает и падает. И это было хорошо.

Сырой эман покалывает кожу. Будто искры невидимого факела разлетаются на ветру и оседают на ладони. Согревают. Скэр говорит, что сперва немного больно, потому что руки горят. У Скэра пальцы жесткие и в то же время очень нежные. А у человека со шрамом на голове руки жестокие, но он тоже пытается ее любить…

— Эй! Совсем, что ли задымилась? Элы? Элы!

Ырхыз толкнул в бок, а потом, махнув рукой, завалился рядом. Опрокинулся, просыпая угли, кальян. Запахло паленой шерстью, но растекающаяся из чаши лужа залила алеющие кусочки, добавив к вони жженого меха аромат вина.

Где-то в глубине шевельнулось дикое желание — поцеловать Ырхыза. Это из-за кальяна. Она больше никогда не будет курить намум. Никогда…

Ладонь тегина легла Элье на грудь, а в губы сперва толкнулась тугая струя терпкого дыма.

Пробуждение принесло жажду и головную боль, а еще стыд, Элья вела себя… Она никогда не позволяла себе настолько… настолько непотребно.

— Пей. — Под носом оказалась чашка с молоком. Ырхыз, протягивающий ее, виделся словно в тумане. Голый.

— Меня сейчас вырвет, — выдавила Элья.

— Пей, тебе говорят. Полегчает.

Элья закрыла глаза — отчего стало только хуже — и, выдохнув, сделала большой глоток. По подбородку потекли капли.

— До дна, — проворчал Ырхыз, а чашка стукнула о зубы. Пришлось пить. Глотка после третьего стало немного легче. Кисловатое послевкусие отчетливо отдавало травами, но они перебивали гнилостный привкус вчерашнего намума.

— Тут добавлено кое-чего. Голову прочищает. Тебе сегодня понадобится. У тебя вообще сегодня важный день. И ночь. Теперь дальше тянуть нельзя.

Ырхыз говорил отрывисто, видно, и ему тяжко. Сунув чашку с остатками молока в дрожащие Эльины руки, сам приложился к пузатому кувшину. По подбородку, шее и груди потекли белые струйки, которые тегин вытер куском мятого шелка. Кажется, её рубашкой. Нет, никогда больше…

Элья уткнулась лицом в подушку, но и та пахла человеком.

— Сейчас я редко курю. Вот в Чорахе когда жил… Одно время увлекся, чуть было странником не стал. Знаешь, такие, которые по ненастоящим странам путешествуют? Но в Чорахе только и дел, что байгу гонять да кальян курить. Край мира.

Он закинул рубашку в угол, допил молоко, уже аккуратно, не пролив ни капли, и продолжил:

— А Кырым когда объявился и узнал, крик поднял. Потом год следом ходил, вынюхивал все, держусь или нет. И еще год приглядывался. Потом отстал. А тут сам приволок, сказал, что иногда можно, что не совсем намум, но если понемногу и изредка, то легче будет.

Ырхыз потер шрам, который сейчас выглядел самым обыкновенным рубцом, может, разве что, грубым, точно некогда его шили наспех и не заботясь о том, как после выглядеть будет.

— Хороший у тебя врачеватель. — Элья заставила себя сесть. — То дурманом травит, то эманом мозги выворачивает. От его ж приборов несет неимоверно.

— Какой есть, а лекарь. Хан-кам все-таки. Сволочь, конечно, но иногда помогает. А ты, значит, волшбу нюхом чуешь?

— Чувствую. Не нюхом… Ты не поймешь. И от его машины эманации слышу, и от того, что он тебе колет. И от головы твоей…

Оплеуха была не столько сильна, сколько неожиданна и потому особенно неприятна.

Раньше Элья не пропустила бы такой удар. Почувствовав его за несколько мгновений, немного сместилась бы назад и, подвернув голову, пропустила мимо, одновременно выбрасывая руку с ножом. Чтобы точно подмышку, и по рукоять.

Раньше. Но глаза больше не ловят малейшее движение врага, а вялое непослушное тело не успевает реагировать. И не хочет.

— Еще раз скажешь «не поймешь», получишь плетей. Ясно?

Элья кивнула.

— Сейчас вымыться принесут. И одеться. Будем тебя показывать хан-харусу Вайхе. Давно пора бы. Но до того и я тебе кое-чего покажу. Как раз к рассвету успеем.

Уже через полчаса Элья лежала в деревянной бадье, наполненной ароматным кипятком. Твердый край неприятно давил на бугры шрамов, затянувших лопатки. Мысль утопиться появилась ненадолго и ушла вместе с паром. Раздражение на себя и злость на тегина задержались чуть дольше.

Скрытая дверь находилась прямо перед входом в личные покои тегина, там, где замерли кунгаи-телохранители. В темной нише, затянутой грубым сукном, тоже стояла пара стражей.

— Можно пройти и по коридору, и через подвал, и со двора, — пояснил Ырхыз, нажимая на какие-то выступы под тканью. — Но так быстрее всего. Я хотел, чтобы вход вообще был в спальне, но не вышло.

Стена со скрипом подалась, приоткрыв проход.

— Придется протискиваться: что-то с механизмом. Напомни мне приказать выпороть мастера, он уже месяц починить не может.

В щель Элья протиснулась без труда. Ступени, освещаемые масляным фонарем в руках Ырхыза, вели вниз.

— Смотри, не покатись. Идти долго.

Цокают подковками сапоги тегина, покачивается впереди его затылок. Вот сейчас можно ударить. Или просто толкнуть ногой в спину, и пусть катится вниз кувырком, с глухими ударами тела о камень, с хрустом ломающихся костей… И что дальше? Чан с кипящим маслом в центре Ханмы? Четверик коней, раздирающий тело на куски? Или воронка в зубах, в которую палач вытряхнет пару склянок с муравьями? Выдумывать пытки здесь научились. А потому, ступенька за ступенькой Элья спокойно спустится следом. Куда угодно, лишь бы не к палачам.