Ирина Сыромятникова - Житие мое. Трилогия

Ознакомительный фрагмент

Они вовсе не были преисполнены сострадания, нет, они хотели, чтобы страданий не было, а это разные вещи. Все вокруг должны были быть здоровыми и веселыми либо не существовать вообще — стариков и больных счастливые зомби среди себя не терпели. Во сне я знал, что где — то далеко могучие кадавры защищают границы сказочного королевства — просто уничтожают любое существо, попытавшееся их пересечь. Такие же кадавры работают в полях и мастерских, потому что делать над собой усилие, необходимое для регулярной работы (тогда, когда надо, а не тогда, когда хочешь), жители Халака не в состоянии. Зачем? Жажду деятельности можно ведь удовлетворить иначе. Они ходили, ели, рисовали на холстах странные завитушки и умилялись этому, плодили ненужные вещи и звуки, спали друг с другом, но не знали, что делать с детьми, и зачастую избавлялись от них еще до рождения. Как в такой ситуации должно выглядеть воспитание, я отказывался понимать, разве что они и к этому делу кадавров приставили: вырастить полноценную личность — тяжкий труд, невозможный без некоторой доли насилия.

Потом в книгах напишут о процветании наук и искусств, но на самом деле обитатели Белого Халака не способны были сделать ничего такого, что потребовало бы творческих мук, более — менее серьезных усилий или сложного обучения. А им и не требовалось — это была имитация жизни, словно экскурсия на тот свет.

Столь странное извращение человеческой природы не вызывало у меня какого — то сверхъестественного ужаса (к слову, настоящие нежити меня тоже особо не пугали), но выглядело на редкость омерзительно. Нет, пусть лучше белые будут такими, какими я привык их видеть — безобидными дуралеями. Не такие они бесполезные, если подумать. Я буду обращаться с ними аккуратно (с Лючиком у меня получается), защищать и баловать, а они не станут создавать мне каких — либо экстраординарных проблем.

Чем не идиллия?

Глава 6

И вот сорок дней моего карантина закончились. Нет, не так.

Они закончились!!!

Особенно тяжело дались последние два дня — проклятый нежить освоился в моей голове и оттягивался как мог. Остаться дома я был не в состоянии — часы начинали оглушительно тикать, а на улице взгляд на любой живой объект вызывал стремительную вереницу образов его прошлого, настоящего и временами будущего. Ну на фига мне знать, что сожрала утром соседская собака, почему котенок голоден или как мается от похмелья мистер Ракшат?! И последний штрих: прочитать книгу об изгнании Шороха мне не удавалось — зрение отказывало.

Никогда бы не поверил, что черный всерьез может задумываться о самоубийстве.

Сил хватило едва — едва, но стоило волшебной дате миновать, проблемы с нежитем резко пошли на нет. Организм, что ли, приспособился? Блеклые видения и моменты обострения слуха еще пару раз заставили меня вздрогнуть, но потом я понял, что победил. В остатке оказалось то, что одна мысль о белых теперь вызывала во мне нервную дрожь и понимание, что навеянные Шорохом воспоминания останутся со мной навсегда.

Зачем, скажите, мне их проблемы?! У меня своих полно.

Я тихо блаженствовал, постепенно связывая оборванные нити планов и событий, раздумывал, где найти покупателя дядиного раритета и почти с нежностью предвкушал страшную месть, которую обрушу на убогое чудовище. В энциклопедии говорилось, что Шорох — почти единственный потусторонний феномен, который черный маг может призвать по своей воле, были прецеденты. Интересно, сколько их всего и как мне выбрать нужного? Буду вызывать по одному и гнобить, гнобить, гнобить… Хорошо!

Окружающие, не знавшие сути моих проблем, дружно решили, что я не высыпаюсь. Мне было все равно — пусть думают, что хотят. Я не видел и не слышал их мыслей и от этого чувствовал себя безмерно счастливым.

Однако мир лишился привычной простоты. Эйфория и то временное помешательство, которым меня наградил Шорох, не могли скрыть неприятного факта — на меня странно смотрят. У меня что, какие — то знаки появились на лице? Об этом я напрямую спросил у Четвертушки и получил неожиданный ответ:

— Так ты же вроде Искусникам дорогу перешел.

— Когда?!

— А ты что, сам не понял?

Я глубоко задумался, перебирая в памяти события этих нелегких дней. Ну, допустим, обладая изрядно больной фантазией, распространение слухов об Утере можно принять за враждебный выпад. С другой стороны, ни одна злобная сила не могла переплюнуть в своем паскудстве Шороха, это просто нереально, а на все, что проще, мне было сто раз чихать, о чем и было заявлено Четвертушке.

— Как скажешь, Том, — покачал он головой. — Все — таки мне вас, черных, не понять.

Бравый задира Четвертушка… перепуган?

Как выяснилось, не только он. Белые за пределами университета теперь перемещались только группами по трое — четверо, у них прошли какие — то собственные занятия по безопасности, после которых все стали нехарактерно мнительными. Первокурсников пересчитывали дважды в день — утром и вечером, среди студентов появились какие — то многочисленные звеньевые и дежурные, а в общежитии был введен комендантский час. Интересно, как они собирались заставить черных соблюдать все эти правила? Особенно свежеобретенных магов, которые заканчивают занятия за полночь и к тому моменту пребывают в таком состоянии, что никаких Искусников не надо.

Оказалось — элементарно. Наняли извозчика и организовали бесплатный ужин. С пивом. Халява! Все черные появлялись к двенадцати ноль — ноль как штык. Даже я почувствовал искушение вернуться в общежитие и подавил его не без труда. Неужели мы настолько предсказуемы?

Такие экстраординарные меры настраивали на серьезный лад. Какое — то время я честно пытался себя напугать, ну там представить, что меня выслеживают маньяки и хотят зарезать, но долго продолжать в том же духе не смог — скучно. И потом, что они могли со мной сделать? Убить? Самая страшная вещь, которую я мог вообразить, — перегоревшая лампочка в подъезде и Шорох, дожидающийся меня у дверей, но в городе такого, тьфу — тьфу — тьфу, быть не могло — слишком много кругом отвращающих заклятий понатыкано, да и надзор тоже не зря кашу ест. Как максимум мне удалось привить себе привычку поглядывать на улице по сторонам и не напиваться в незнакомых местах.

На занятия по черной магии меня не пускали — краухардский врач каким — то образом известил о моей травме университетское начальство. Жалкий стукач, одно слово — белый! Все освободившееся время я, как порядочный студент, проводил в библиотеке.