Ирина Сыромятникова - Житие мое. Трилогия

Ознакомительный фрагмент

Белые шушукались по углам про зачарованных знакомых, похищенных и обращенных в рабство, новички — первокурсники с круглыми от ужаса и восторга глазами расспрашивали друг друга про каких — то жрецов, а я был абсолютно не в теме. Должно быть, это было нечто, о чем принято узнавать в кругу семьи, но я‑то своего отца — черного никогда не знал, а дядя (нельзя плохо о покойнике) типа не снизошел до разговоров.

Попробовал растрясти сокурсников — не выгорело, углубляться в тему никто не желал. И тут я вспомнил, кто задолжал мне одну услугу.

Как ни странно, капитан Бер оказался не против поболтать.

— Помните, вы обещали мне ответ на один вопрос?

— Ну ты нахал!

— Какой есть. Так что, ваш босс уже в курсе кристалла?

— Нет пока. И что ты хочешь знать?

— Искусники.

— Это закрытая тема.

— Так откройте ее!

Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, и я даже начал сомневаться, не является ли капитан Бер тайным неинициированным черным.

— Зачем тебе? — вздохнул он, уступая.

— Я хочу знать о том, что несет для меня угрозу.

— Дело я тебе конечно же не дам, но могу рассказать так, под честное слово. Устраивает?

— Вполне!

— Ты историю первых времен знаешь?

Я задумчиво наморщил лоб.

— Ладно, проехали, а чем знаменит Роланд Светлый?

— Он святой? — рискнул предположить я.

— Не только, — вздохнул капитан. — Что ж, попробуем по — другому. Представь, кое — кто в Ингернике до сих пор считает, что источником потустороннего являются черные маги.

— Ха!

— Я ответил на твой вопрос? — Он поднял бровь.

— Нет, конечно.

— Тогда заткнись и слушай. Ты думал, у надзора проблемы только с черными? Ни хрена подобного! Наш основной контингент — белые маги. Зря смеешься. Попробуй представить, что из себя такое есть белый маг. Вряд ли получится, но хотя бы попробуй! Они ощущают других людей как самих себя, и не только людей. И положительные, и отрицательные эмоции, без разбору. Понимаешь?

Я вспомнил свой опыт на вокзале и невольно поморщился. Капитан немного оживился:

— Это хорошо, если белый из деревни, они там видят, как все происходит в природе, жизни учатся. Ну, там кролик ест травку, люди едят кролика, в смысле коров с родственниками они не путают. А городские не то что зарезать кролика, они его в клетку посадить не могут, дескать, ему там плохо. Реакции обостренные, вплоть до истерики, и сделать они с собой ничего не могут — натура такая. Конечно, надзор работает, эмпаты помогают, но до конца эту проблему снять нельзя, а люди относятся к недоразумениям с белыми как к шутке, теме для анекдотов. И очень зря!

Капитан поднял палец:

— Белый принимает в себя всю боль мира, а желание избавиться от боли — это очень сильный стимул, за такое жизнь можно отдать. Большинство как — то приспосабливается, особенно инициированные, они свой Источник способны приглушать, но некоторые не могут, или не хотят, или шок в детстве получили слишком сильный. Эти начинают колобродить — требуют запретить есть мясо, борются за права домашних животных, берут под защиту канализационных крыс. Или, еще хуже, лезут к людям, хотят научить их жить «правильно». Эти последние — наши клиенты.

От слишком частого повторения слова «белый» в моей памяти начали оживать приколы Шороха, и я решил, что словоблудие пора заканчивать:

— А при чем тут Искусники?

— При том! Искусники и им подобные — секты, опирающиеся на психически неустойчивых граждан, преимущественно — из белых. Они эксплуатируют легенду о Белом Халаке (захочешь — сам прочтешь, тема не секретная) и обещают построить мир, где все счастливы. Опасность подобного обывателю не понять. Это черными почти невозможно манипулировать, они слишком независимы, а белые доверчивы, внушаемы, исполнительны. Не успеешь оглянуться — и тебе уже противостоит толпа фанатиков, свято верящих, что они сражаются за счастье всех людей, а начинают они, как правило, с того, что пробуют переделать или попросту уничтожить всех черных в пределах досягаемости.

— Мило.

— И бессмысленно. Построить мир без страданий можно, только уничтожив всех, кто способен страдать, но все эти доморощенные спасители просто не в состоянии осознать самые простые истины — они мечутся, потому что им больно.

Значит, все мои видения имеют под собой какую — то основу, непонятно только, хорошо это или плохо. Впрочем, особого сочувствия к абстрактным белым я не испытывал — у абстракции нету глаз. К Шороху их!

— Разве у таких придурков может получиться что — нибудь серьезное?

Капитан пожал плечами:

— А людям какая разница? Во времена моей молодости было модно верить в добрые намерения, и Искусники стали почти официальной организацией. Кончилось тем, что они накрыли заклинанием целый город, решив избавить его обитателей от злых помыслов.

— Разве такое возможно? — поразился я.

— Возможно, только очень ненадолго. Реальный Халак просуществовал где — то лет семьдесят, Нинтарку хватило восьми месяцев. Погибло сорок тысяч подопытных и еще восемьсот бойцов надзора, стоявших в оцеплении.

— Не понял. Это что, белое заклятие их так?..

— Нет. Неидентифицированный потусторонний феномен. Белые маги абсолютно беспомощны перед нежитью, даже более беспомощны, чем обычные люди. А гости из потустороннего склонны являться без приглашения, что бы там про них ни говорили. Поэтому будем бить этих деятелей, где бы они ни появились и как бы себя ни называли. Плакать, сострадать, но бить. Понял?

Я неуверенно кивнул.

— А теперь отвечай, — капитан Бер нахмурился, — это ты растрепал всем об Утере?

Мои плечи сами собой расправились, а подбородок воинственно вздернулся:

— Ну я!

— Спасибо.

Я даже опешил:

— За что?

Он пожал плечами:

— Мы могли проворонить этот случай, из — за того что мадам Мелонс — врач. И еще столичное начальство требовало не поднимать панику… Короче, спасибо. Удачно получилось.

— Всегда пожалуйста! — Таких услуг я им мог оказать до фига и больше.

Ночью мне приснился Белый Халак, и то, что я ни разу не видел его даже на картинке, мне нисколько не мешало. По его улицам ходили люди, ничем не отличающиеся от гулей, разве что с красной кровью. Они были все равно что слепцы — «не вижу зла, не говорю зла», — потому что не могли даже помыслить о том, что кто — то способен и имеет право злиться, тосковать, испытывать боль и… умирать.