Наталья Якобсон - Император-дракон

-- У тебя не найдется какой-нибудь еды, я голодал всю дорогу, - тут же пожаловался Винсент. Его чрезмерная худоба заставляла не сомневаться в правдивости последних слов. Я сомневался, что у меня в погребе найдется что-то кроме яблок. Мне самому еда была почти не нужна. Чувство голода возникало лишь перед очередным превращением, но его нельзя было удовлетворить простой пищей. Хищнику нужна охота и жертвы, а не заранее обжаренное и приправленное мясо. Винсент бы не смог этого понять даже после объяснений или бы просто испугался. Раз пригласил к себе компаньона, то не кормить же его страшными рассказами. Монеты всегда можно было обменять на ужин в таверне, но все таверны под утро закрыты. Винсенту пришлось ограничиться яблоком и куриной ножкой, завалявшимися в кладовой. Он был доволен и этим. Кушетка с яркой обивкой и подушечками тоже вызвала у него восторг, хотя я намеревался выкинуть ее еще неделей раньше, чем здесь объявился Винсент.

Он мог проспать весь день и ему бы не приснились кошмары. В отличие от меня ему не нужно было ни отвечать за империю, ни завоевывать Лары. А страхи прошлого были для него, как тень и не занимали в его жизни столько же места, сколько в моей.

Проснулся Винсент только к вечеру, с благодарностью принял в подарок пару червонцев и умчался на поиски развлечений. Деньгами я попытался откупиться от него, потому что был не в настроении в мрачный дождливый вечер появляться на публике в сопровождении столь шумного и подозрительного компаньона. Винсент даже в жару не расстегивал глухой черный воротник. Это подталкивало к подозрениям и интриговало, но я никак не решался спросить зажили ли на его горле те раны, которые нанесла ему Дебора. Такой нескромный вопрос разорвал бы наше хрупкое перемирие. Я удовлетворился выводом, что если Винсент застегивает свой ворот до ушей, то ему есть, что скрывать.

Моросил мелкий дождь. Капли барабанили по окнам соседних домов, но не попадали за наспех начерченную у моего дома линию. Заклинание действует, пока силен чародей. Возле лужи у самой черты белел какой-то предмет. Издалека он выглядел, как скомканный лист бумаги. Подброшенное послание по всем правилам анонимности было обернуто вокруг камушка и должно было бы быть брошено в стекло, но, очевидно, не долетев какой-то метр до назначенной цели, упало на влажную мостовую. Никто до сих пор не поднял его из любопытства и даже не взглянул. Площадь истоптало множество каблуков, но ни один из них не наступил на бумажку.

Нехотя я вышел из дома, поднял и развернул записку. Уже заранее зная от кого, она я все-таки не мог преодолеть интереса. Что на этот раз понадобилось Анри? Удивительно, бумага столько времени пролежало под дождем, но не промокла, чернила не растеклись, как это обычно бывает в случае попадания на них воды. Записка была написана неаккуратным размашистым почерком, будто автор писал левой рукой. Буквы наклонялись под каким-то кривым углом. В начале первой строчки вместо моего имени расплылась клякса. Я не обиделся на Анри лишь потому, что знал - ему трудно держать перо в своей костлявой, слабеющей руке.

"...Проехать в Лары было невероятно сложно. Ворота закрыты, но я готов был перелезть через крепостную стену или проскрести ногтями подземный ход, потому что знал - ты в городе. Я чувствую это по запаху, слышу тонкую вибрацию твоих мыслей, ощущаю жар от огня, который бушует в твоей крови. Для меня совсем не трудно отыскать тебя, я, как ищейка, иду по горячему следу. Ты, как осколок от той империи, которая высасывает из меня жизнь, и мне нужно поговорить с тобой. Встретимся в Старом квартале, в театре "Марионетта", перед антрактом в фойе. Я буду ждать тебя у зашторенного окна в оперном плаще и маске. Ты можешь принять меня за актера, который загримирован под смерть, так сильно я изменился. Жду тебя. Анри."

Подпись разъехалась по краю бумажки так, что ее едва можно было прочесть. Кривые буквы, как будто пустились в пляс смерти. Анри, наверное, было очень плохо, раз он даже не смог с гордостью нацарапать под подписью свой высокий титул и прибавить к этому, что он единственный законный сын и наследник короля. Он привык разговаривать с подданными так, будто сам без пяти минут король, а тут вдруг покидает родину, о которой так скучал, только для того, чтобы без разрешения проникнуть в чужой город и дожидаться меня в каком-то театре. Вряд ли это ловушка. В театре во время представления слишком шумно и многолюдно. Да и разве хватило бы у Анри сил расставить хитроумный капкан.

В записке говорилось, что он будет ждать во время антракта. Значит, это скоро. Я могу и не успеть. Задержавшись только для того, чтобы захватить оперную накидку, шпагу и маску, я пешком отправился по указанному адресу. Записку я все еще бессознательно комкал в руке. В ней не было завернуто никакого камушка, а только сорванный засушенный цветок - роза. Сухие шипы больно терлись о кожу, когда я надавливал на них, а лепестки мелким крошевом осыпались на бумагу. Зачем Анри прислал мне розу? Что он хотел выразить этим символическим подарком? Неужели узнал о том, как я поранился о шипы?

Когда я был в указанном в записке квартале, он был еще только отстроен, а теперь уже носил название старого. Не то, чтобы на фасадах домов облупилась краска или обветшала лепнина, просто сама архитектура навевала воспоминания о прошедших веках. Теперь таких темных приземистых зданий уже не строят, дома стали светлее и просторнее. Освещенный фонарями фасад театра с искусно разрисованной вывеской резко выделялся на фоне мрачных, прижатых друг к другу зданий. Возле названия "Марионетта", выведенного крупными алыми буквами, был четко вырисован стройный силуэт балерины в маске, с черным веером в руке и с розаном, приколотым к корсету. Может, послав мне розу, Анри хотел дать опознавательный знак, чтобы я не прошел мимо входа.

Маленький театр, тесный холл и забитый зрителями душный партер. По собственной воле я бы ни за что не пришел в подобное дешевое заведение. Я мог бы незаметной тенью проскользнуть в одну из пустующих лож. Никто бы не заметил меня в ее темном бархатном углубление, меж полуопущенных портьер. Однако я предпочел расплатиться с консьержем и на полных правах занять крайнюю ложу над сценой. Ряд лож в левой стороне был отведен специально для знатных господ, по случайности заглянувших в "Марионетту", чтобы не тревожить ни зрителей в партере, ни тех, что теснились на галерках. Анри в фойе не было. Я стряхнул капли дождя с серого атласа накидки, отодвинул пыльную портьеру и бросил взгляд на сцену, ожидая, что с минуты на минуту сзади, из черного провала аванложи, раздастся хриплый, зловещий шепот, и худое проворное тело Анри скользнет на затененное сидение подле меня.