Тамара Воронина - Надежда мира

– А что случается с менестрелями, когда они уже не могут петь?

– Гильдия выплачивает пособие. Не бог весть что, но среди нас не бывает богатых и балованных, мы привычны к скромной жизни, потребности у нас невелики. А в Комрайне есть даже такой дом для старых или больных менестрелей. Там я, наверное, и буду доживать. Навестишь?

– Обязательно, – клятвенно пообещала Женя, обнимая старика. Вот это называется необъяснимой симпатией.

А следующий день, последний перед началом состязаний, получилось наоборот: Симур встретил каких-то старых друзей и отправился отмечать встречу, а Женя провела время с Риэлем. Они и порепетировали, и первый урок игры на лютне был дан, и говорили много, в том числе и о Симуре.

– Он добрый, – нежно сказала Женя. Риэль удивился:

– Симур? Нет. Он не добрый. Я его очень люблю, но добрый… нет, Женя. Он очень жесткий…В общем, он бы прошел мимо плачущей девушки.

– А кто не прошел бы? – вздохнула она. – Мне нравится Симур.

– Мне тоже. Если я хоть кого-то способен назвать другом, так его. Вы говорили обо мне? Не смущайся, ты обо мне и так почти все знаешь, а чего еще не знаешь, я просто не успел рассказать. Он не говорил… о Матисе?

– Матис умер. Через несколько месяцев.

Риэль кивнул. Серые глаза потемнели. Женя погладила его по щеке.

– Может, он ушел, чтобы ты не видел, как он умирает?

– Предположение Симура? – горько усмехнулся он. – Матис не был добряком, однако настолько жестоким тоже. Ты знаешь, почему он ушел.

«Матис был совсем не такой, как Риэль, – вспомнила Женя. – В нем было то, чего в Риэле нет вовсе, – резкость, категоричность, уверенность в своей правоте, вспыльчивость. Удивительно, что они, такие разные, ладили долгое время. Дополняли друг друга. Риэль смягчал Матиса, Матис укреплял Риэля. Такая была красивая пара, да простят меня боги, хотя и ненормальна была их любовь».

– Не грусти. Я знал, что он умер. Без магического вмешательства костегрыз не вылечить. Хотя несколько месяцев… Значит, у него была уже последняя стадия. И я напрасно…

– Разве ты можешь что-то изменить? – прикрикнула Женя. – Возьми себя в руки. У нас завтра отборочный. Будешь так себя вести, я сфальшивлю, и тебя с позором выгонят.

Он засмеялся, но не без принужденности.

Они прошли и отборочный тур, и первый, и второй, попали в финал, и Женя так боялась финала, что менестрели не могли ее успокоить вдвоем. Она сидела и тряслась, а они чесали затылки и решали, напоить ее вином или успокаивающими каплями, которые непременно найдутся у Грита, он любит корчить из себя нервного юношу, хотя на самом деле чувствителен, как придорожный валун. Женя представила себе нервную структуру валуна, захохотала и успокоилась.

В финале их было пятеро. Гартус косился на них с презрением и высокомерием, бросал уничижительные реплики, комментировал Женину бездарность и всячески старался смутить Риэля, а тот и вовсе не реагировал, только посмеивался слегка. Конкурс был сложен: менестрели не знали, что им придется петь. Это решали устроители состязаний. Подразумевалось, что всякий менестрель должен знать лучшие баллады. Менестрели-то знали, а вот Женя – нет. А Риэль категорически не хотел, чтобы она не участвовала: ничего страшного, будешь слегка подпевать, будешь моим эхом, ты все равно все баллады уже не раз слышала, самое страшное, что нам грозит, это не выиграть, а проиграть этим «звездам» не стыдно.

Им выпали «Темнолесье», и Женя облегченно вздохнула: это они репетировали. Гартусу досталась «Жестокая судьба» (Риэль сдавленно хихикнул – балладу писал он и для себя, так что с Гартусовым диапазоном развернуться было негде). Симур выступал первым со своими «Алыми цветами» и нагнал на Женю такую тоску, что даже слезы на глазах выступили. Хотя текст баллады был довольно примитивен, сюжет банален и грустен (алые цветы росли на придорожной могиле, в которой покоился одинокий и всеми забытый менестрель), но голос у старика и сейчас был роскошен. Второй и третий менестрели, Жене не знакомые, выступили хуже, а потом настала их очередь, и все волнение как рукой сняло, когда Женя вышла на сцену вслед за Риэлем. И в самом деле – не расстреляют и тухлыми яйцами не забросают, у входа бдительная стража изымала все, чем можно швыряться. Это был своего рода Колизей, под завязку наполненный слушателями. Вход был платный, однако люди не только сидели на скамьях, расположенных амфитеатром, но и на лестницах, стояли в проходах. Поп-звезды в России умерли бы от зависти.

– Просто подпевай, – примостившись на высоком стуле, улыбнулся Риэль. Женя кивнула и села на маленькую скамеечку у его ног, тщательно продумав позу: чтоб петь можно было и смотрелось красиво. А выглядеть она уж постаралась!

Как пел Риэль! Зачем ему нужно было это эхо, которое и слышно-то было, наверное, только в первых рядах, а вот его голос звенел, как колокол. Публика аплодировала стоя. А Гартусу – сидя и довольно вяло. И Риэль победил в очередном конкурсе, а потом полчаса извинялся, что именно он, а не оба: ведь Женя еще ученица, потому у них не дуэт, таковы правила. «Но если бы ты пела плохо, он не победил бы, – добавил один из незнакомых финалистов, – поздравляю, Женя, ты молодец. Интересно было бы послушать тебя соло».

В Миддике они пробыли еще несколько дней, преимущественно развлекаясь и отдыхая, что сопровождалось изрядными возлияниями, хотя Риэль вовремя останавливался, ну а Женя всегда меру знала. Симур вообще пил мало, объясняя это точно как бывший алкоголик дядя Саша из сорок седьмой квартиры: «Я свое уже выпил». Риэль иногда поглядывал на Женю со странным выражением лица, и она не сразу поняла, что означают эти взгляды. Он ждал, когда ей надоест Миддик. Он не двинется с места, пока не захочет она. Это одновременно восхитило, умилило и подняло настроение на полгода вперед, поэтому она с самым невинным видом спросила, куда и когда они пойдут дальше, сколько, мол, можно жить в этом пряничном городке… Риэль просиял.

Женя умела скрывать свои мысли и желания, и он не догадался, что ученица вовсе не прочь пожить здесь еще месячишко-другой, не из-за прелестей самого города, а из-за чудес оседлой жизни – возможности сходить в баню (здесь это было модно) и половить на себе завистливые взгляды аборигенок, возможности спать в ночной рубашке, а не всего лишь скинув туфли, на постельном белье, а не на одеяле, уже не особенно чистом, отсутствии необходимости идти целыми днями… Хотя скажи она «я устала» – и можно хоть весь день валяться не травке и смотреть в небо. Если есть что пожрать, разумеется.

К тому же Миддик был очень дорогим городом, даже дороже столицы. Здесь было несколько театров, включая оперный, и уж конечно, они посмотрели представления (полный отстой с закатыванием глаз, ломанием рук и завываниями), был настоящий музей, который привел Женю в состояние эйфории, потому что такого она не видела никогда. Помимо более-менее обычной живописи-скульптуры и, так сказать, произведений народных промыслов, так сказать, были там просто невероятные творения, по словам Риэля, созданные магами: картины – не картины, то ли объемные, то ли с голографическим эффектом, почти живые. В морской воде играли солнечные блики, песок пересыпался под ветром, шевелились листья деревьев, и это сопровождалось не только звуками, но и запахами. Риэль насилу ее оттащил, когда служитель третий раз напомнил, что музей закрывается.