Елизавета Дворецкая - Чары колдуньи

— Аскольд сын Дира.

— Аскольд… Дир? Их тут сразу двое? Они братья?

— Один у нас князь, глупая твоя голова! Аскольд, а отец его был Дир, а еще его звали князь Улеб. Из руси был. Ты откуда такой выискался, невежда?

— Я из Свинеческа. Наши люди ездили сюда, но я никогда еще тут не бывал.

— А вон он и сам! — Сбыня заметил князя, торопливо приближающегося к ним в сопровождении двух кметей.

— Ты хозяин? — сразу обратился к варягу Аскольд.

— Я Синельв сын Гейра, из Свинеческа, что на Вечевом Поле, — охотно откликнулся тот. — А не ты ли киевский князь Аскольд сын Дира?

— Это я. Правду говорят, что вы видели русь в Любичевске? Вы видели ее там или только слышали, что она может подойти?

— Тебе обо всем расскажет мой человек. — Синельв отступил на шаг и показал в сторону.

Аскольд повернулся. В трех шагах от него стоял другой варяг — лет тридцати, рослый, худощавый, но широкоплечий и крепкий. Светлые, слегка вьющиеся волосы, маленькая бородка на продолговатом лице, кольчуга, надетая на стегач из бурой кожи, варяжский шлем с полумаской, рука, лежащая на богатой серебряной рукояти меча… Почему-то под взглядом этих светлых глаз сквозь отверстия полумаски у Аскольда упало сердце. Взгляд не был угрожающим или злобным, нет. Он был полон некоего отстраненного любопытства, сожаления, издевки… Чем-то напомнил взгляды толпы, узнавшей, что князь продал жену… Так не смотрят на князя. Так вообще не смотрят на живого человека. Разве что на покойника, найденного у дороги.

— Кто ты такой? — невольно вырвалось у Аскольда. Он хотел оглянуться, найти своих людей, но не мог оторвать взгляд от этих серых стальных глаз, смотревших на него из-за полумаски, будто из другого мира.

— А ты понимаешь северный язык? — спросил варяг в ответ. — Зови меня Хельги[14]. Ибо я тот, кто станет проводником твоей смерти.

Он произнес это совершенно спокойно, и Аскольд даже не поверил тому, что услышал. А в руке того, кто назвал себя Хельги, вдруг оказался меч. Стальная молния сверкнула и упала… и князь Аскольд рухнул на истоптанную землю пристани, все с тем же удивлением на лице. Его шея и часть плеча были глубоко разрублены, кровь хлестала рекой, а варяг ловко выдернул меч, чтобы тот не застрял в костях, и обернулся, готовый отразить возможное нападение.

Нанесенный им удар послужил знаком для его дружины. Мешки в лодьях взметнулись сами собой, из-под них выскочили люди, лежавшие на дне. Те, что уже были на пристанях, похватали свои щиты и выстроились в стену, давая остальным время приготовиться. Несколько Аскольдовых кметей, мытник со своими подручными, киевляне, всегда толкающиеся возле торговых гостей, — все онемели в первый миг, не веря своим глазам. А потом кто-то закричал, крик подхватили другие, и народ кинулся врассыпную. Эти ожившие мешки, неизвестно откуда взявшиеся вооруженные люди, а главное, тело князя, лежащее на земле в кровавой луже, — все это было невероятно, ужасно, и казалось, что где-то рядом нечистая сила, наводящая жуткие мороки. Еще ничего не понимая, народ в бессознательном страхе разбегался, увлекая за собой и кметей. Но даже если бы те остались, что они могли сделать? Их было всего пять-шесть человек: Аскольд не приказывал дружине сопровождать его, здесь оказались только те, кто пошел за ним больше из любопытства, желая поскорее узнать новости. Новости… о чем? И кто же это? Что все это значит?

Почти мгновенно ближайшая часть пристани опустела. Человек шестьдесят вооруженных варягов стояли стеной, но никто на них не нападал.

— Вперед, — так же спокойно, будто все шло, как и задумано, сказал их вождь и сделал знак мечом. И ничего не добавил: его люди знали, что надо делать.

И отряд устремился к Горе. Возле пустых лодей с брошенными мешками осталось лежать тело князя Аскольда, словно до него никому не было дела. Убийца, уходя, даже не оглянулся на него; оно было ему не нужно, зато киевляне должны знать, что их князя больше нет в живых. Пусть убедятся в этом сами.

На какой из гор находится княжий двор, пришельцы знали со слов мытника, и никаких преград им не встретилось. Киевляне отказались от своего князя еще вчера, но вместе с тем и утратили силу, собирающую их в единый кулак; теперь каждый чувствовал себя ни к чему не пригодным прутом из развязанного веника. Старейшины еще не решили, кто теперь встанет во главе, и каждому из нарочитой и простой чади оставалось лишь спрятаться у себя в избе или бежать куда глаза глядят.

Войско, приведенное Аскольдом после битвы и переговоров с деревлянами, стояло на лугу, поодаль от города, — достаточно близко, чтобы вовремя подойти в случае опасности. Но со вчерашнего дня в войске не утихали разговоры: не то князь сам передал княгиню деревлянам, не то они ее украли, да еще с помощью колдовства, короче, без Огнедевы Перун огневался на полян и удачи им более не будет. Многие уже собрались по домам, не желая погибать под началом неудачливого и неугодного богам князя.

Да и кто же знал, что опасность явится вот так — выдернет князя из постели, не даст умыться и даже сообразить, что она, давно ожидаемая, пришла? Возникнет, будто злой дух, прямо из воздуха, прямо посреди того пространства, которое привыкли считать безопасным? Где войско кривичей, где стяги Плескова и Полотеска, где дружина руси? Двадцать человек при купеческих товарах, наемный варяжский вождь — эка невидаль… Вот кто настоящие оборотни! Но, как им и полагается, они явились в совершенно неузнаваемом виде.

Замысел был не просто смелым, а безумным. И никто, кроме Одда сына Свейна, не мог рассчитывать в подобном деле на успех. Даже Вольга обомлел, когда услышал об этом. Но Одд сам все придумал, сам же брался и сделать, никого другого не подвергая неоправданному риску, и Вольга не стал возражать. Единственное, что ему не нравилось, так это то, что в случае успеха Одду предстояло первому войти в дом Аскольда и увидеть Дивляну. Он надеялся сделать это сам. Но занять его место Вольга не мог — слишком велика была вероятность, что его узнают в лицо. Сам он в Киеве не бывал, но все-таки сын и наследник плесковского князя — это не какой-нибудь пришлый русин.

Когда до Киева оставалось всего два-три дня, на их пути встал Любичевск. Он принадлежал одному из трех саварских племен, вместе составлявших обширную землю под названием Саварянь. Из всех словенских и полусловенских земель она была наиболее подвержена влиянию Козарского каганата, выплачивала ему дань и поддерживала тесные торговые связи. В больших и малых племенах, живших между Днепром и верховьями Семи, перемешалась кровь словен и многочисленных оседлых и кочевых племен несловенских языков — касогов, ясов, обезов, козар. Любичевск, стоявший на земле племени любичей, был самой дальней северо-западной точкой Саваряни. И его пройти так же мирно, как через владения кривичей, было уже невозможно.