Дмитрий Щербинин - Пронзающие небо

Воздух стал невыносимо жарким, дышать было совершенно нечем, и Алёша от этого согнулся, смертно побледнел, и что было сил выкрикнул:

– Довольно!.. Замолчите!.. Замолчите!.. Разойдитесь от меня!..

Конечно, его желание было немедленно исполнено, и те несколько сотен, которые уже успели вокруг него сгрудиться, тут же повернулись, занялись привычные своими напряжёнными размышлениями. Рядом с Алешей остался только тот карлик, который вывел его из пещеры (впрочем – может быть, и какой–нибудь другой – ведь все они были так друг на друга похожи).

– Не угодно ли вам откушать? – осведомилось восковое лицо.

– Нет… – устало выдохнул Алёша.

– Тогда чего же?.. Всё–всё, что не пожелаете, для нас величайшая честь…

– Вырваться поскорее отсюда!

– О – вы хотите уже уйти?.. Как жаль, как жаль…

– Нет, нет! – вскрикнул, своих же слов испугавшись Алёша. – Вы и не вздумайте меня уводить, ведь Чунг… Ведь, понимаете ли – в той пещере из которой я вышел должен появиться ещё один человек… великан, то бишь…

– О, какое счастье! – от восторга у карлика закатились глаза. Он хотел разразиться торжественной тирадой, но Алёша прервал его:

– Как только он появиться, вы немедленно должны его привезти его ко мне.

Карлик во множестве почтительных слов изъявил согласие и пищал это так долго и так настойчиво, что Алёша в конце концов вынужден был зажать уши. Вот карлик принялся дёргать его за штанину, и когда Алёша всё–таки решился разжать уши, то услышал:

– Вот вам и наряд!..

Для Алёши ему поднесли самую причудливую, самую уродливую из когда–либо виденных им рубашек. У неё не было какого–то определённого цвета, не было рисунка, но было хаотическое нагромождение блеклоцветных вкраплений: какие–то полоски, зигзаги, изодранные круги; всё это топорщилось нитками, и в общем – было сущим хаосом. Всё же, продуваемый ветрами Алёша безоговорочно эту одежку нацепил, и она оказалась столь же неудобной сколь и уродливой; грубая ткань царапала кожу, да так сильно, что, казалось – ткачи позабыли в ней многочисленные свои иглы. Алёша скривился от этих уколов, а карлик, вполне серьёзно спрашивал:

– Не правда ли – прекрасная одежда?.. Это всё для вас, великий…

Вскоре впрочем Алёша совсем позабыл об этой неудобнейшей рубашке, так как тут пришли иные, полностью его захлестнувшие чувствия.

А потом вдруг многие и многие тысячи тоненьких голосов завизжали нескончаемое, ликующее «Ночь!» – от вопля этого Алёша зажал уши, однако же и так, с зажатыми ушами, вопль проникал в него, и голова нестерпимо звенело, и, казалось, в любое мгновенье готова была разорваться.

– Прекратите… Прекратите!.. П–Р–Е–К–Р–А–Т–И–Т–Е!!!..

Сначала Алёша подумал, что это в его глазах темнеет, но когда юноша увидел, что составляющие толпы вытягивают к этой чёрной дымке свои ручонки, и даже пытаются обнять и поцеловать её, то понял, что – это всё происходит на самом деле. По мере того, как дым приближался, он становился более прозрачным, и наконец, когда нахлынул – Алёша оказался в тёмно–жёлтой дымке, в которой можно было различать некоторые контуры на расстоянии в десять–пятнадцать шагов. Он сразу почувствовал давление этой дымки, почувствовал, что она впивается в поры кожи, жжётся – страстно не желал вдыхать её, однако, в, конце концов всё–таки вынужден был – и, как и ожидал – гадость эта обожгла лёгкие, грудь, да и по всему телу прошлась горячей, вязкой волною. В первое мгновенье и всё тело и особенно голова стали невыносимо тяжёлыми, и он сразу же повалился. Сразу же за тем тяжесть эта ушла и Алёша вскочил на ноги, уже совершенно своего тела не чувствуя; огляделся – на том незначительном пространстве, которое он мог видеть, все карлики так же вскакивали, и, толкаясь, неистово бранясь, в ужасающей давке бежали к стенам; наползая друг на друга, падая, вновь цепляясь за выступы и друг за друга, ползли вверх, к тем самым отверстиям из которых недавно валил дым.

Теперь у входа в каждое из тех отверстий сидели люди – это были мужчины какого–то неопределённого возраста. И, хотя юноша мог видеть лишь трёх из них – у них были совершенно одинаковые, невыразительные лица, и юноша знал, что на всей громадной протяжности галереи у входов сидят такие же одинаковые фигуры, и также ползут к ним, толкаются, падают, калечатся, вопят бессчётные фигурки карликов. Карлик–провожатый вцепился в его ногу, влёк к подъёму, и истово просил:

– Скажите, что я с вами! Ну, пожалуйста!..

Алёша говорил, что карлик идёт с ним, и карлик успокаивался, но ненадолго – тут же начинал требовать вновь, и вновь Алёша вынужден повторять всё тоже самое. Перед ним расступались, пропускали, и вот, по прежнему влекомый провожатым, он принялся взбираться по выступам, и через пару минут, несколько раз соскальзывая и в кровь исцарапав ладони, он всё–таки взобрался и оказался стоящим рядом с человеком (по крайней мере – с человеческими габаритами); между ними было ещё несколько карликов и провожатый хотел крикнуть, чтобы они расступились, но Алёша остановил его, так как хотелось ему услышать – что они с таким пылом говорят этому человеку. И вот какой писк он услышал: 

Ты должен быть изгнан,Ты мешаешь нам!Ты нами не признан,Борись со своим сердцем сам!..

– Плохо! – густым, грубым басом прервал сидящий.

– Быть может, всё–таки? А? – горестно взмолился карлик. – Я ещё расскажу…

– Мо–о–олчать! – рявкнул сидящий, и, не поднимаясь, схватил своей ручищей несчастного, и перекинул его через головы сгрудившихся у входа – он рухнул на пол, и лежал без всякого движенья.

– Следующий!

– Что?!! – глаза у сидящего оставались необычайно мутные, однако ж при этом прямо–таки на лоб полезли, когда он увидел Алёшу, который стоял следующим.

– Скажи, что мы идём в ночь! – пискнул карлик–провожатый.

– Мы идём в ночь. – повторил Алёша и указал на карлика.

– Дела…

На лбу, и даже на лысом затылке сидящего сложились морщины – нестерпимо долго он думал – думал с таким напряжением, что из головы его вырывался скрежет. Морщины его пребывали в беспрерывном движении, а плоть становилась то тёмно–серой то желтела – проступали на нём и ещё какие–то оттенки, однако, что это за оттенки невозможно было разглядеть из–за полнящей воздух, и по прежнему обжигающей лёгкие дымки. И вот наконец человек этот додумался – изрёк глубокомысленную фразу: " – Это удивительное дело…» – и вновь погрузился в глубочайшие свои размышления; у Алёши вновь закружилась голова, он испытывал раздражение, и вот наконец громко вскрикнул: