Дмитрий Щербинин - Пронзающие небо

Карлик второго уровня подобострастно раскланивался, вскрикивал своим тоненьким голоском:

– О–о, Великий! Вы ещё и кудесник! Быть может, вы астроном?.. – он видно ожидал ответа, но никакого ответа, кроме скрежета зубов, отчаянно пытающегося высвободиться Алёши не получил. – Ну что же – тогда, быть может, вы проследуете за мной?.. Во втором уровне посчитают за величайшую честь…

– Мне бы выбраться отсюда…

– Ах да, да! Как же, как же – вы же застряли, надо вам помочь… – но тут карлик резко осёкся, и расплывчатые черты его воскового черта сделались ещё более невнятными. – …Но ведь есть высочайший указ запрещающий ломать Великую Стену Мира…

– О–ох, глупость какая! – выдохнул вспотевший, но так и не продвинувшийся ни на миллиметр Алёша – зато плечи от рывков его надсадно болели и кровоточили.

Карлик от слов этих резко отдёрнулся, даже и на несколько ступеней вверх перескочил, но убежать не посмел, и залепетал–залепетал. Алёша заскрежетал зубами, крикнул:

– Я тебе приказываю – высвободить меня отсюда! А то – не миновать тебе расплаты!..

Эти крики привели карлика в ужас. Он весь затрясся, он схватился за голову, и теперь в его писке можно было разобрать: «Наставь, не дай погибнуть!». Видно было, что он весь покрылся потом, что глаза его вылезли из орбит, и даже катятся из них редкие, мутные, но небывало крупные слёзы, наконец он нервным, исступлённым голосом, прокричал:

– Карлики – ломайте стену! На вас этот грех, на вас! Я приказываю – высвободите этого Господина…

И тут же среди перекошенных строений мизинчатых началось некое судорожное движение – появились некто с бичами, и, стегая, сгоняли они усердно дерущихся коротышек, выстраивали их в колонны, и по колоннам этим разлетались залпы тончайших, но злых команд; тех, кто хоть сколь–то нарушал строй стегали с такой силой, с таким исступленьем, что они распадались на ничтожнейших, которых уже сгребали в мешки… И вот колонны двинулись к Алёше и под градом бичей принялись маленькими молоточками или же просто камешками, разбивать вокруг него стену. Ещё участились случаи распадения, но с улочек подгоняли всё новые и новые колонны, так как число ничтожнейших сброшенных в ямы и выбравшихся из них мизинчатых карликов было уравновешенно. Тоненький–тоненький, похожий на предсмертные взвизги бессчётных комаров дробный бой молоточков или камешков, тонко–злобные вопли надсмотрщиков и отчаянные хрипы разбиваемых продолжались, должно быть эдак с полчаса – и, надо отдать должное, этому безумному сообществу, по крайней мере (хоть и под ужасом мученической смерти) – когда нужно, они обращались с камнем весьма умело, и Алёшина шея, а потом и плечи были освобождены без нанесения ему каких–либо новых ран.

Алеша рванулся вперед, и тут почувствовал, что одежда его колышется; взглянул – и вскрикнул от отвращения: та рубашка в которой он лёг спать, точно тлями, кишела бессчётными фигурками ничтожнейших – они ползали, извивались; местами он чувствовал прикосновение их склизких лапок – ручек или ножек.

– Ах, мерзавцы! Ах, мерзавцы! – вскрикнул карлик второго уровня, и погрозил пальцем мизинчатым. – Совсем разболтались! При следующей битве приму к нам в два раза меньше!..

Мизинчатые конечно валялись на коленях, конечно молили об милости, но карлик второго уровня и не слушал их – он прислуживал Алёше: не успел юноша опомниться, как копошащаяся рубашка была сорвана – карлик энергично замах ею, и вот, словно крупные пылинки наполнили воздух – ничтожнейшие полетели; карлик всё взмахивал и взмахивал, а они всё вылетали и вылетали, словно бы это рубашка порождала их; наконец карлику второго уровня надоело это, и он из всех сил запустил Алёшину рубаху, так что она, перелетев через пещеру, погрузился в яму с ничтожными. Карлик раскланялся:

– Прощайте или не прощайте этих мерзавцев – это Ваша воля. Но я не виноват – настоятельно прошу запомнить, что я не виноват. Мы выдадим вам рубашку куда лучшую – прошу, прошу…

Итак, Алёша оказался обнажённым по пояс, и, когда подымался по лестнице, то идущий навстречу ток душного, смрадного воздуха, обдавал его то жаром, то холодом; и особенно чувствовался выпирающий над сердцем нарост–медальон…

Вот открылась, по меньшей мере на сотню метров вздымающаяся вверх галерея, вытягивалась она по версты на две и в ту и в другую сторону, а может – и дальше тянулась; может – нескончаемо далеко тянулась – во всяком случае именно на расстоянии двух вёрст наполненный хаотичными ветрами воздух становился совершенно непроницаемым. Стены и купол галереи имели некий неопределённый цвет, в котором были и тёмно–серые и жёлтые, и почти совершенно чёрные вкрапления; на некотором, равном отдалении друг от друга из стен выпирали дугами выгибающиеся выступы, так же, во многих местах, и уже без всякого порядка поверхность была изломана, нависали из неё изодранные блоки; некоторые были размером в несколько десятков метров, и при падении должны были привести к гибели многих и многих, однако ж никто и не замечал эти, держащиеся на честном слове махины. Также стены рассекали многочисленные трещины, но были (по большей части в нижней части), довольно широкие проходы, из одного из которых и вышел Алёша со своим провожатым. Вот из одного такого прохода выбежал отряд карликов второго уровня, и понял Алёша, что за каждым из таких проходов – лестница, а в окончании лестницы – пещера, в которой суетятся, избивают друг друга мириады и мириады мизинчатых.

Что касается карликов второго уровня, то в этой исполинской галерее они были повсюду: те, кто были поблизости, сразу же окружили Алёшу, и, заискивающе в него вглядываясь, уже падали на колени, пищали мольбы, славословия, те же – весть о его прибытии стремительно разносилась, и уже спешили сюда карлики и из более отдалённых мест: все славили, все благословили. Алёшин взгляд метался по этим мириадам лиц, пытался вцепиться хоть в какое–нибудь из них – хоть чем–то отличное от иных, хоть с какими–то привычными человеческими свойствами – такое лицо, к которому можно было обраться с вопросом, но… были только оплывшие, восковые лики, были только тусклые, выпученные в непонятном им самим восторге глазищи. Он ожидал увидеть здесь сражение, но нет – никто друг с другом не сталкивался, но повсюду, где ещё не ведали о его прибытии – напряжённо что–то обсуждали; обсуждали по двое, по трое, обсуждали целыми галдящими десятками; некоторые, впрочем – пребывали и в одиночестве, и видно было, что они очень озабочены некой значительной думой, сжимали свои головы, даже и стенали от напряжения, часто–часто их белёсые губы начинали шевелиться, и тогда слышались обрывки каких–то слов…