Ника Созонова - Красная ворона

— Беден наш язык. Не придуманы слова, чтобы выразить в одном — свободу, ласку, одиночество, бесконечность. Единым — как душа, и бесчисленным — как мириады капель, как стайки рыб и головастиков, ощущал я себя. Как-то так… Приблизительно.

— Хорошо, что ты не уговорили меня на океан, — резюмировал брат. — Иначе бы сейчас просто булькнул — и смолк.

— На это есть музыка, Рин. Когда-нибудь, я обязательно попробую: одинокая флейта, два арфы, альт… Потом вступает орган…

А вот Ханаан Ли не понравилась быть чайкой.

— Сдуру я это выбрала! — Она досадливо скривила окаймленные стразами губы. — Я была на редкость глупа. И все время хотела жрать. Жрать, жрать!.. Под перьями на шее и животе отвратительно чесалось — видимо, блохи. И от полета — никакого кайфа. Совсем не то, о чем мечталось. Во-первых, я не смотрела по сторонам, а только вниз, высматривая в воде рыбьи спины. (Тьфу, до сих пор во рту отвратный вкус сырых килек!) К тому же крылья дико устают, их выворачивает ветром, нужно прикладывать массу усилий, чтобы не войти в пике. Удовольствие ниже среднего, скажу я вам!..

— Чайки глупы и жадны, — кивнул Рин. — Это и младенцы знают. Выбрала бы орла — впечатления получила б иные. Но — поезд ушел, дорогуша.

— А я рад, безмерно рад, что выбрал дерево! — с улыбкой поделился Маленький Человек. — Спасибо, друг мой, за удивительные переживания. Я был серебристым платаном. Моя крона устремлялась… Нет, в прозе этого не передать! Облеку мои впечатления в стихи и зачитаю.

— Только не это! — взвыла Ли и молитвенно сложила ладони: — Пощади, смилуйся! Избавь от подобной пытки наши уши и души!..

— Нет, я должен! — Поэт был непреклонен. — На меня снизошло вдохновение, меня посетила Муза. Займусь прямо сейчас, — Вячеслав спустил с ложа ноги, намереваясь покинуть наш теплый кружок и ощупывая за пазухой заветную тетрадку.

Снешарис придержал его за рукав.

— Постой! Успеешь полюбезничать с Музой. Мы ведь самое интересное еще не слышали. Рэна! Что ты молчишь и тянешь?

Я замялась. Как описать то, что на меня обрушилось? Нечеловеческую мощь Рина, его фантастические амбиции. А то, что он едва не проглотил меня, едва не уничтожил как личность? (И это называется десерт и сладкая награда!..)

— Не стоит, — брат изрек это, опустив глаза и что-то внимательно изучая на своей ладони. — Пусть я останусь для вас загадкой. Хорошо?

Он повернулся ко мне. В радужках, как всегда, рябили светлые волны, а белки были красными из-за полопавшихся сосудов. Впервые на моей памяти взгляд его не требовал, не иронизировал, но просил.

— Конечно. Тем более, ничего особо интересного и не было: мой братец такой же самодовольный и отвратный внутри, как и снаружи.

— Кто бы сомневался, — Снежи кивком показал, что оценил мой дипломатический изворот.

— Ну-у… — разочарованно протянула Ханаан Ли, но протестовать не осмелилась.

Мирная и благодарная атмосфера продержалась в доме недолго.

Уже через пару дней Рин вновь стал раздражаться по пустякам и обидно язвить.

— Масса людей любит читать, чтобы не думать, — небрежно бросил он как-то в обществе уткнувшейся в Камю Ханаан Ли.

— Это сказал Лихтенберг! — оживился Маленький Человек.

— Это сказал я! — рассвирепел брат. — Вы сведете меня с ума своей манией цитирования! Научитесь, наконец, мыслить и выражать свои мысли самостоятельно.

Ханаан сделала вид, что ничего не слышала, слишком поглощенная текстом. Но вскоре, шурша шелками, покинула холл.

На следующий вечер досталось Снешарису.

Он устроился в углу дивана, бледный и томный, закутавшийся до подбородка в светлую шаль Ханаан — хотя было душновато — и периодически тихонько и мелодично постанывал. На тревожные расспросы Як-ки, не приболел ли наш Адонис, было поведано, что нынче он испытал на себе процедуру подвешивания и израненная спина, что естественно, колет и ноет.

Для меня оказалось новостью (страшно далека я от интересов современного молодого племени), что это очень модно и круто: подвесить себя, как свиную тушу, на двух-четырех крюках за кожу над лопатками и раскачиваться взад-вперед под ободряющие реплики зрителей.

— Это можно назвать триумфом боли, праздником преодоления страха, апофеозом духа… Кто-то расслабляется, как в медитации, кто-то плавает в эйфории. Для меня, конечно, главной целью было вдохновение, новые музыкальные идеи. И они родились, слава творцу…

— Творцу этого садо-мазо изыска? — уточнил Рин.

Снежи, без сомнения, ждал восхищенно-сочувственной реакции. И мы (по крайней мере, Як-ки, Ханаан и я) с радостью бы ее выдали. Но только не брат.

Рин своей недоброй иронией добился того, что Снешарис покинул не только холл, но и дом. (Подозреваю, источником насмешек была банальная ревность и обида творца: неужели чудес, которыми он щедро потчует квинтет, недостаточно для вдохновения и новых музыкальных идей?..)

Снежи ушел не на день-два, как случалось и прежде, а надолго. Настолько долго, что возникла банальная проблема прокорма. (Как назло, я в те дни увязла в нудном и длинном тексте и гонорар светил не скоро, а Ханаан приболела чем-то вроде псориаза на нервной почве и не могла сниматься.)

Вне приуныли, а Рин обрадовался.

— Вот и замечательно — будем фриганами. Давно об этом мечтал! Фриганизм, чтоб вы знали — есть сочетание слов "free" (свободный) и "vegan" (вегетарианец). Это новые и честные люди со своей идеологией. Фриганы берут на себя ответственность за то, что около четверти всех продуктов на Западе выбрасываются, тогда как каждый шестой человек в мире голодает, и потому питаются тем, что находят на помойках. Также носят выброшенную одежду, подбирают на свалке мебель, бытовую технику и компьютеры.

Реакция на эти слова была разной. Як-ки и Маленький Человек ничуть не расстроились и не удивились. Ханаан выразительно сморщилась, но промолчала. Я тоже проглотила готовую вырваться реплику, от души надеясь, что брат пошутил.

Но оказалось, он и не думал шутить. На следующий день Рин торжественно приволок в дом мешок старой одежды, оставленный кем-то добросердечным у мусорных баков.

— Разбирайте и облачайтесь!

Выражение ужаса в бирюзовых глаза Ли передать невозможно. Ни словами, ни красками, ни даже фортепианной музыкой. Она вскочила и унеслась, брезгливо оттолкнув со своего пути мешок носком лаковой босоножки. А через пару часов, вернувшись, демонстративно положила в корзинку над дверью несколько крупных купюр.

Происхождение денег не обсуждалось. Все же хочу надеяться, что это был не визит на панель и не разовое посещение бывшего спонсора. (Хотя если и так, мне совершенно все равно — купленная на эти бумажки еда была качественной и вкусной.) Скорее всего, Ли рассталась с какой-либо из своих драгоценностей: колечком, бусами, шиншилловой телогрейкой.