Вера Камша - ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ. Летопись первая.

И вот тогда несколько молодых аристократов, среди которых были братья Анхель и Даниэль, решили захватить крепость Лагу, рассчитывая разбудить Арцию. Попытка провалилась. Большинство заговорщиков погибло при штурме, вожаков схватили. Так как они принадлежали к знатнейшим фамилиям империи, а в Лаге случился один из странствующих кардиналов, пленных не убили на месте и даже устроили подобие суда. Анхель наговорил судьям таких вещей, что, казалось, плаха ему обеспечена, но тут вмешался Архипастырь, попросивший Пурину помиловать заговорщиков. С той же просьбой обратился король в те годы еще значимой Мирии.

Мятежников приговорили к лишению имени и владений и пожизненному изгнанию с немедленной казнью, буде их нога ступит на землю Арции. Помилованных одели в рубище и посадили на присланное за ними мирийское судно, но это было лишь началом. В Мирии Анхель разжился деньгами и сторонниками, среди которых был Эрасти Церна, принадлежавший к правящему королевскому дому. Эрасти интересовался магией, в первую очередь целительством, был очень набожен и милосерден. Рассказывают, что мальчиком он бросился в ледяную воду, спасая щенят-ублюдков, которых решили утопить. С тех пор Эрасти всю жизнь хворал грудью, но страдания переносил на редкость мужественно. Тем не менее болезнь вынудила его поселиться у моря, где случай свел его с Анхелем. Вскоре они стали почти что братьями.

Именно Анхель и Эрасти стояли во главе отряда, тайно высадившегося на имперском берегу. При высадке их вновь постигла неудача, но двенадцать человек из сотни сумели вырваться из окружения и уйти в лес. Именно они стали ядром повстанческой армии, которая через два года смела окровавленный трон Пурины. Власть перешла в руки повстанцев. Анхель не хотел принимать корону, но Церковь настояла. Вожак повстанцев был провозглашен императором и правил долго и милостиво, основав нынешнюю династию и присоединив к Арции много земель. Он отменил рабство, запретил жертвоприношения, ввел указ о предоставлении веских доказательств в делах о колдовстве. По его настоянию Церковь пересмотрела границы Дозволенного в магии, дабы маги получали право лечить и предсказывать опасности. Люди прозвали императора Анхелем Светлым, под этим именем он и остался в истории… Погиб он от руки Проклятого. Его семья уцелела чудом.

— А Эрасти?

— Вы опять предлагаете мне пересказывать жития святых! На шестой год правления Анхеля Эрасти покинул империю, почитая своим долгом вступить в борьбу с жестоким и безбожным королем Оргондии Товиусом. Там он и погиб. Оргондский король, дабы унизить императора Арции, прислал ему отрезанные руки Эрасти, на одной из которых остался подаренный Анхелем перстень. Эрасти оплакивали все Благодатные земли. Руки его выставили в соборе того монастыря, в котором мы сейчас находимся. Спустя некоторое время выяснилось, что руки нетленны. Церковь сочла это знамением и провозгласила Эрасти святым. Вот и все.

— Все? — переспросил Филипп. — Ну, если все, идем.

Роман в полном недоумении последовал за его святейшеством в узкий проход, открывшийся между деревянными панелями. Растерявшийся от архипастырского напора эльф даже не успел заметить, каким образом Филипп привел в действие механизм. Лестница была крутой и темной, но пожилой клирик спускался уверенно, так что не оставалось сомнений — дорога эта ему хорошо знакома. Что до Романа, то он, как и положено эльфу, видел в темноте не хуже кота, и спуск для него трудностей не представлял.

Лестница заканчивалась перед небольшой дверью, открывшейся с мелодичным звоном. Как понял Роман, колокольчик был призван предупреждать находящегося внутри о неожиданном посещении.

— Зажечь свечи или ты располагаешь другим светильником?

Роман усмехнулся и произнес несколько слов. Комната окуталась мягким серебристым светом, похожим на лунный.

— Вот они. — Архипастырь указал на две укрытые светлым шелком картины. — Циала Тарскийская, еще до того, как она свершила свой беспримерный подвиг, и Эрасти Церна в бытность свою другом и советником императора Анхеля. Портреты прижизненные, служат образцами для канонических изображений, но по понятным причинам от глаз непосвященных скрыты.

Филипп сдернул закрывавшую изображения ткань и отступил назад, предоставив гостю взглянуть в глаза наиболее почитаемым в Благодатных землях святым. Портреты были написаны на тонких листах серебра. Роман легко определил новоарцийскую школу, на самом деле бывшую староэльфийской. Похоже, художник был один и тот же, хотя изображения разделяло не менее тридцати лет.

…На Романа смотрело нежное женское лицо, надменное и прекрасное. Очень белая кожа, высокий лоб, обрамлен темными, но не черными волосами — на изгибах они отливают лисьей рыжиной. Огромные темные глаза под соболиными бровями, маленький чувственный рот…

Вишневый бархат платья, золотое шитье и горящие тревожными огнями на шее и в волосах рубины создавали ореол таинственности, окутывающий юную женщину. Циала напоминала принцессу Ланку, но была много прекрасней и холодней.

Только сейчас Роман понял, как могут лгать иконы, сохраняя черты лица, но перекраивая, переиначивая характеры тех, кого назвали святыми. Истинную Циалу можно было назвать по-разному: Царственной, Прекрасной, Несравненной, но никак не Благословенной.

«Она любила власть, эта женщина, — подумал Роман, — власть и себя, а никак не Триединого». И все же от нее трудно отвести взгляд и невозможно забыть.

Отвернуться от Циалы было непросто, но либер пришел к Филиппу по делу, и дело это казалось все более срочным. Разведчик резко обернулся ко второму портрету, он не собирался тратить время. Не собирался?

Эрасти стоял у открытого окна, откуда открывался вид на закат. Черные шпили ныне исчезнувших башен вонзались в полыхающее небо, но Эрасти в багровую бездну не смотрел, его мысли витали где-то далеко.

Есть лица, которые не бросаются в глаза, но если на них почему-либо задержишь взгляд, запомнишь навсегда. Именно таким и был Церна. Нервные черты поражали почти эльфийской правильностью. Темные, коротко остриженные волосы, глаза цвета зеленоватого янтаря, кольцо с большим черно-фиолетовым камнем, которое Эрасти то ли надевал, то ли пытался снять… Портрет оставлял странное щемящее чувство — изображенный был обречен и знал это. Он шел на осознанную жертву, и это не имело никакого отношения к исступлению религиозного фанатика. Лицо на портрете кого-то напоминало, и эльфу это не понравилось. Разумеется, изображения Великомученика разведчик видел и раньше, но это было слишком простым объяснением.