Вера Камша - ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ. Летопись первая.

Кантиска располагалась на невысоких холмах; ее узкие улочки были столь извилисты и замысловаты, что, проехав по какой-нибудь из них от начала до конца, не знающий города путник рисковал оказаться в исходной точке. Город плели сразу три паука — обитель Триединого, со времен Анхеля служившая резиденцией Архипастыря, речка Канн и неизбежная ратуша, площадь перед которой днем превращалась в рынок. Неудивительно, что в паутине улиц и переулков разбирались далеко не все местные, а вот Роман некогда разбирался. Церковь Единая и Единственная давно занимала эльфа-разведчика, и он тщательно изучил Святой град, но потом навалились другие заботы, еще более важные, а Кантиска изменилась, и сильно. Теперь Роман не был уверен, что в случае необходимости быстро отыщет лазейку; впрочем, что ему могло здесь грозить? Он не тайный лазутчик, он — полномочный посол Эланда, а его репутация настолько безупречна, как бывает лишь у живущих двойной жизнью.

И все равно либер озаботился оставить Перлу у Каннских ворот, а Топаза — в трактире у Малахитовых и лишь после этого отправился к резиденции Архипастыря, располагавшейся на холме в излучине Канна. Высокие, зеленые, как весенние листья, купола Триединого и Святого Эрасти, вздымающиеся из-за почти крепостных стен, были видны с любого места в городе. Главный оплот Церкви выделялся величием и роскошью даже по кантисским меркам, в Святом граде обитали главы всех церковных орденов. Каждый в своей резиденции, разумеется.

Храмы, часовни и подворья лепились к Светлой горе, как придворные к монарху. Якобы нищенствующие клавдианцы отгрохали храм из драгоценного мрамора, закупленного у атэвских нечестивцев. Воинствующие базилиане ограничились часовней, но пошедших на ее украшение ауров[44] хватило бы снарядить армию и отправить ее отвоевывать мощи святого Эрасти, буде эрастианцы их наконец отыщут. Антонианцы, коим положено скорбеть о людском несовершенстве, отгородились от соблазнов толстенными стенами, но в вызолоченные, украшенные прихотливыми барельефами ворота вошли бы все грехи мира. По четыре в ряд. И все равно больше всех удивили циалианки, возведшие белоснежный монастырь на холме напротив Светлой горы, словно бы соперничая если не с Триединым, то с допущенными к главной святыне эрастианцами.

Раньше единственный женский орден вел себя скромно, уступая мужским, теперь бросился догонять. Бывает. Церковь — оплот людей, для которых вся жизнь есть подготовка к смерти. Пусть верят и суетятся, если им так проще, ведь за семьдесят лет познать жизнь и смерть немыслимо трудно.

От раздумий в стиле Жана-Флорентина Романа отвлек одетый в черное с зеленой оторочкой офицер, вежливо и деловито заступивший дорогу. Подчиненные, шестеро солдат в блестящих кирасах, застыли за спиной начальника.

— Гвардия его святейшества. Лейтенант Ксавье Сарриж. Вы въехали во владения Архипастыря Церкви Единой и Единственной. Кто вы, с какой целью и куда следуете?

— Роман че Вэла-и-Пантана, либер, давший малую присягу[45] высокородному Рене-Аларику-Руису Аррою герцогу Рьего. С личным посланием герцога Арроя к его святейшеству. — Роман говорил спокойно и доброжелательно. Стражник приложил ладонь к сердцу и неожиданно дружелюбно улыбнулся:

— Счастлив приветствовать доверенное лицо Первого паладина Эланда. Могу ли я увидеть ваши бумаги?

— Извольте.

— Все в порядке. Я провожу вас до приемной его святейшества.

Роману положительно везло. Не прошло и часа, как он беседовал с еще не старым эрастианцем, назвавшимся братом Феликсом, секретарем при особе Архипастыря. Эльф узнал, что его святейшество примет посетителя сразу же после дневной службы, а пока он, Феликс, предлагает гостю переодеться с дороги и пообедать. Роман согласился.

Как и следовало ожидать, личный секретарь Архипастыря предпочитал слушать, а не говорить, но пауз в разговоре не возникало: клирик толково и занимательно рассказывал о кантисских монастырях, Роман — о дорожных впечатлениях и событиях в Таяне. Разумеется, собеседники, как могли вежливо, прощупывали друг друга.

Эльф во время своих скитаний научился оценивать сильных мира сего по их окружению. Его святейшество Филипп Одиннадцатый проверку выдержал с честью. Помощник Архипастыря казался человеком умным, наблюдательным, не лишенным своеобразного остроумия и стойко переживавшим личное несчастье. Довольно заметная хромота и странные для монаха перчатки, одна из которых была неестественно гладкой, наводили на мысль об увечьях. Лицо Феликса внушало симпатию — возможно, потому, что на нем напрочь отсутствовали как ханжеская кислятина, так и приторная любезность. Роман проколебался всю рыбную перемену и к десерту решился:

— Брат мой, мне кажется, вы не всегда носили рясу…

— Я вступил в орден через год после битвы под Авирой, где потерял руку и получил золотые шпоры[46]. Моя история стара как мир: рыцарь возвращается со славой в родовое гнездо и узнает, что невеста успела стать женой соседа, а младший брат с благословения матери и деда ведет себя в замке как хозяин… Возможно, это звучит нелепо, но сие отвратило меня от мира. Флориан Остергази умер, родился брат Феликс. По понятным причинам, — бывший рыцарь взглянул на свою руку, подтверждая догадку Романа, — я выбрал эрастианцев…

— Простите.

— Нет, отчего же… Я, как вы видите, говорю об этом спокойно. Прошло немало лет, а время, как известно, лечит. К тому же Триединый отец наш в своей справедливости, отняв одно, дарует другое. Мне посчастливилось обратить на себя внимание его святейшества.

Именно в этот момент Роман понял, что добьется у Филиппа успеха. Тон, которым бывший рыцарь говорил об Архипастыре, свидетельствовал о бесконечной любви и уважении, а завоевать преданность такого человека непросто. Либер это оценил и, повинуясь внутреннему порыву, стал почти откровенен. Эрастианец предложенный тон понял и принял.

Время аудиенции подошло незаметно. Эльф, с трудом сохраняя на лице отстраненное выражение, в сопровождении Феликса и нескольких монахов прошел в самое сердце Церкви людей Единой и Единственной.

Малый кабинет, в котором была назначена встреча, оказался той самой обшитой резным деревом мрачноватой комнатой с окнами на запад, которую Роману показала Лужа. Его святейшество опять сидел в глубоком, обитом фиолетовым бархатом кресле, но не думал о чем-то своем, а, не стесняясь, рассматривал гостя. Роман последовал примеру хозяина. Филиппу Одиннадцатому было за семьдесят; двадцать три года он возглавлял Церковь, которой прослужил более полувека. Для человека — целая жизнь, для эльфа — неделя в дороге. Первым нарушил молчание Архипастырь.