Голубиная книга 2 (СИ) - Ирина Боброва

день кушают, — ответила жена таким тоном, что Сварог сразу понял — про блины лучше не спрашивать. Сидит, ложкой олимпийское «сапагетти» помешивает, да пальцами на ногах шевелит.

— Уж не из моих ли сапог ты приготовила это безобразие, Ладушка? — Хотел спокойно спросить Сварог, но не сдержался, рассердился, ложкой по столу стукнул. Вскочил, глаза выпучил, и хоть чувствует, что контроль над собой теряет, а остановиться не может:

— Тружусь, не покладая рук, тружусь, всё в дом несу, а тебе блинов лень испечь? Уж ладно, не по чину тебе сапоги чистить, так хоть бы не портила! А всё Гера… или Юнона… или как её там! Уж я от тебя всех подруг отважу!

— Уж ты себя сперва отвадь — от сурицы, — закричала в ответ Лада. — Другой бы спасибо сказал за разнообразную пищу, за новые кушанья, а тебе всё не угодишь! — И блюдо с олимпийским «разнообразием» мужу на голову надела. — Всё, сил моих больше женских нет! Козёл рогатый… Рогатый — рогатый!!!

Сварог дожидаться, пока остальная посуда в него полетит, не стал, сбежал из родового дупла. Идёт, «сапагетти» с ушей снимает, а сам думает: «Про рога она в пылу ссоры крикнула, по запальчивости. Вот успокоится, в себя придёт, скажет, что пошутила». Успокаивая себя, спустился Сварог вниз, к стволу дуба солнечного прислонился, остатки испорченного завтрака с рубахи стряхивает. Тут слышит, с другой стороны ствола разговор идёт:

— Всё, Зевс, рассорила я супругов, как и договаривались! Полетели, посмотрим, как там Венера поживает, стравила ли она Лелю с братьями?

Пока райский управитель дерево обежал, интриганов уж и след простыл. «Надо б догнать, да по шее накостылять», — подумал Сварог, да тут же вспомнил, как в Ирие ставки во время его драки с Зевсом делали. Побоялся узнать, что опять денежки будут ставить, да не на него. И так же тоскливо стало райскому управителю, так одиноко, что решил он уйти от всех, спрятаться, и в одиночестве обдумать сложившуюся ситуацию.

Но решить — это одно, а вот исполнить желаемое — совсем другое дело. Нет в Ирие ни одного места спокойного, ни одного уголка, где б толчеи не было. Везде веселье ключом бьёт, да всё Сварогу по больной голове. И вопросов по управлению накопилось много, натурально воз и маленькая тележка, а решать их нет ни сил, ни желания.

Направился он на гору Хванчуру, к печальному дереву кипарис. Вот ведь ругал сына своего, Стрибога, за то, что принёс тот с ветрами буйными семя кипарисовое, а теперь и радуется. Оказалось, что только здесь можно тихонько предаться печали, всплакнуть об утраченных радостях и прелестях райской жизни.

Присел на травку, дивную, мягкую, гладкую, порадовался, что кентавры сюда не заглядывали, не выбили копытами ямы да впадины. Упал в траву старец, руки раскинул, зажмурился. Лежит, пытается, как раньше порадоваться спокойной жизни. Вокруг бабочки летают, с жужжанием стрекозы проносятся, жуки деловито гудят. Эх, хороша жизнь!

Вот так бы всегда предаваться праздности, пребывать в гармонии и с собой, и с окружающим миром, не думать ни о чём… Да и вообще б хорошо совсем позабыть, как думать надо, чтоб мысли чёрные в голову не лезли, свет райский не затемняли. А то ведь сейчас гости заполошные ещё какую шалость учинят или коллективное хулиганство организуют, или, того хуже, опять вздумают плести интриги…

— Тьфу ты, ироды! — в сердцах воскликнул Сварог, открыв глаза.

Вот стоило только гостей, наводнивших Ирий, вспомнить, как гармония улетучилась, блаженство пропало, а голова снова стала тяжёлой, неподъёмной. В висках зажгло, лоб заломило, будто кто на голову чугуна кипящего плеснул. А тут ещё свет райский погас, тень на небесный свод набежала. Сидит райский управитель, хоть и знает, что случилось, а взгляд поднять да вверх посмотреть, сил нет. Не физических, с телом — то как раз всё в порядке, хоть и не позавтракал. Какой тут завтрак может быть, если жена его любимая, Лада, приготовила новое кушанье, и как Сварог не пытался уговорить себя, что еда, как бы она не выглядела, едой быть не перестанет, а всё одно голодный из — за стола вылез. Эх, такие хорошие сапоги извела на постылое сапагетти! Новые, хромовые…

Сидит, голову повесил, взгляд тяжёлый, нерадостный. Смотрит вниз райский управитель, свету белому не рад. И так же он печали предался, так проникся навалившимися горестями, что не сразу понял, что ж это перед ним такое красное маячит. Мутно в глазах, расплывается всё пятнами.

— Бать, ты никак плакать удумал? — Раздался над ним голос, какого уж Сварог и услышать не чаял. Моргнул он, влагу со щёк вытер, и видит: перед ним сапоги стоят, те самые, из которых, как он решил, жена олимпийское блюдо приготовила. А рядом босые ступни сына его, Ярилы, из штанин торчат.

— Чего это удумал? И ничего я не удумал, так, соринка в глаз попала, — ответил Сварог, вскакивая на ноги. — Книгу принёс?

— Да принёс, принёс, — ответил Ярила. — Сутки уж прошли, как Велес её с оказией доставил. А я уж и матушку попроведать успел. Ох, и блинов же наелся! Вкусные!

— Да? А мне она такое разнообразие скормить пыталась, что и вымолвить стыдно. Голодный из — за стола вылез, а рот не стал поганить олимпийской едой, — не удержался, пожаловался Сварог, но тут же спохватился:

— А Услад где? Цел ли? Здоров ли?

— Как бык! — Расхохотался Ярила. — Сейчас в царстве Пекельном сурицу натурально лакает, а заодно с женой своей черномордой контакт устанавливает да взаимопонимение налаживает.

— С женой в мире надо жить, — вздохнул Сварог, — хотя порой холостым и завидуешь, а всё равно одному по свету ходить безрадостно. В одиночестве жить да просыпаться в холодной постели страшно.

— Да ладно, бать, ты что ль опять меня женить вздумал? Так я в постелях не сплю, всё больше на сеновалах, а ежели и случится в чью постель залезть, так желающих согреть — хоть в очередь строй!

— Ой, что было! — Раздался крик и рядом появился Услад. Нахмурился Сварог, подумав: «Нелегко досталась сынкам книга проклятущая, ишь, какой помятый весь Усладушка — то: одежда изорвана, кудри всклочены, а лицо крест — накрест расцарапано», но вслух сочувствовать не стал, чтобы не разбаловать младшенького.

— Тебя толи кошки драли, сын мой младший? — поинтересовался он по — отечески, без лишней сентиментальности.

— Хуже, батя, хуже! — Ответил Услад и к брату с кулаками кинулся:

— А ну рассказывай, ворог, зачем шутку надо мной такую зверскую учинил?

— Осади, брат, я перед тобой чист, как младенец новорожденный.