Сергей Смирнов - Цареградский оборотень. Книга первая

Когда с корабля стали спрашивать на всех известных языках его имя, то сам он молчал, а вместо него отвечало на всех языках отлетавшее от берега эхо, так что начала никто не успевал услышать, а конец имени пропадал в плеске воды. Тогда Агатон остановил всех, сказав, что спрашивать имя у пришельца тщетно. Эхо отвечает только за того бродника, кто не уходил из рода, а сам уже сын или внук бродника. Имя такого всадника далеко в стороне от него носит по Полю ветер, а если приподнять у него кольчугу, то не увидишь пупа, потому что пуп рассасывается уже на третий день после рождения. Агатон знал, для чего бродники подходят к кораблям: за солью. Соли они едят гораздо больше других людей — только она и тянет бродников к земле, иначе их может подхватить и унести прочь с земли всякий вихрь и всякая птичья стая.

Агатон бросил броднику маленький мешочек с солью, и тот поймал его правой рукой, не переворачивая ее ладонью вверх. Оказалось, у него на каждой руке по две ладони с обеих сторон. Левой он подбросил вверх горсть золотых монет, и монеты потом долго, до самого утра, оседали на корабль, как пепел с обгоревшей кровли дома или кроны дерева.

Бродник сразу высыпал всю соль в рот, проглотил ее, не морщаясь, черпнул рукой воды, гулко запил и сразу погрузился вместе со своей тенью в реку до самых плеч. Костер на берегу зашипел и стал гаснуть, будто его начали усердно заливать.

Не прощаясь ни на каком языке, бродник повернулся лицом к оставшемуся уже далеко костру так быстро, будто весь вывернулся наизнанку, и двинулся прямо на умирающий огонь. Хоть он и отяжелел от соли, но стука копыт все равно никто не расслышал, а только слышали, как он в конце концов плюнул в костер. Тот сразу погас и разлетелся ночными птицами.

Один корабельный страж не утерпел и выпустил вдогон броднику стрелу. Сначала стрела жалобно пела, потом донесся такой звук, будто собака перекусила кость, и с берега на корабль испуганно вернулась тишина. Тому стражнику почему стало так жалко свою стрелу, что он до самого рассвета отворачивался от всех и вытирал со щек слезы.

Утро наступило хотя и теплое, но пахшее тревожной, широкой прохладой, будто с чистых небес густо пошел невидимый снег.

Полуденный окоем земли вдруг замерцал золотыми нитями. Княжич, приподнявшись на цыпочки, увидел, что там земля кончается и начинается сплошная парча, расшитая золотом. Значит, и река превращалась не в небо, а вся шла на бескрайнюю ромейскую ткань.

Внезапно в лицо княжичу ударил ветер со вкусом бесчисленных слез, и далекие берега распахнулись настежь.

Раньше так распахнулась перед княжичем настежь только материнская утроба. Тогда ему в лицо тоже ударил ветер, ослепивший полынной горечью. Тогда сила вод подхватила и понесла его в бездну.

И теперь перед княжичем будто сверкнуло округлое лезвие, распахнувшее родную плоть, и он снова вздохнул всей грудью всю ее предсмертную боль, вскрикнул и провалился в бездну.

Княжич Стимар очнулся, когда твердые пальцы ромея Агатона прикоснулись к его темени так же, как в час рождения прикасались пальцы старого Богита.

Он услышал тревожное бромотанье Агатона, подумал, что ромейские заговоры совсем бессильны. В тот же миг ему в нос ударил резкий запах. Княжич вздрогнул и открыл глаза. Куда-то в сторону живо убралась рука с кусочком вонючей пакли, и теперь с высоты совсем неглубокого, спокойного неба на княжича смотрел Агатон и что-то говорил на своем наречии.

Только девять лет спустя княжич вспомнил те ромейские слова и раскрыл их тайну.

— Отцу ты, наверно, доставил немало хлопот, прячась по ночам, и он решил доставить хлопоты нам… — тихо проговорил тогда ромей Агатон.

Княжич лежал, боясь подняться и увидеть ту бескрайнюю полынью, в которую угодил корабль.

Мудрый ромей увидел его страх — два крохотных водоворота зрачков.

— Прислушайся, маленький каган, — шепотом сказал он, коснувшись перстом невысокого и мелкого неба.

Княжич прислушался. Далеко за кораблем будто бы шумел лес, но шумел не как обычно, от знакомого ветра или баловства лешего. В этом лесу ровно дышало одно большое сердце.

— Понтос, — тихо сказал Агатон. — Ты увидел его, а теперь слышишь. Разве ты боялся его раньше?

И с этими словами он прислонил к уху княжича его раковину.

Стимар сразу схватил ее и изо всех сил прижал к груди. В ее непостижимой бездне было заключено целиком все море. Он крепко обнял его руками и тогда вздохнул с облегчением.

Весь день княжич просидел на корме, не расцепляя рук, и до боли в глазах всматривался в тонкую корочку-пенку берега. Однако с этого часа он вовсе не хотел ничего запоминать, ведь нет никакой пользы запоминать тающие на реке льдины, даже самые большие.

Вечером княжич сказал Агатону:

— Мне уже не страшно.

— Очень хорошо, маленький каган, — как всегда бессильной улыбкой ответил ромей. — Теперь ты можешь увидеть, как красиво вокруг. Потом расскажешь своим братьям.

Дни и ночи княжич проводил, не отпуская раковины: боясь, что, море отпущенное из рук, снова станет чересчур большим и бездонным, чтобы можно было без опаски смотреть на него.

По ночам раскрывались веки глубин, и на княжича с неживым спокойствием смотрели глаза с чешуйчатыми, как рыбьи бока, зрачками.

Морские девы кружились вокруг, вплетая корабль в свои бесцветные волосы, как девушки вплетают в косы весенние цветы.

Огромные рыбы, чья кожа сверкала гибкими клинками, проносились мимо. Морские племена вымерли давным-давно, раньше, чем кони стали подходить к люлькам и вылизывать первых человеческих младенцев, и теперь уже некому было оседлать одичавших морских жеребцов.

В одну из ночей звезды вдруг стали чадить и потрескивать вроде головней под начинающимся дождем.

Хозяин корабля стал смотреть на небо и всю ночь цокал языком так, будто отчаянно выбивал кресалом искру, чтобы разогнать удушливый, как дым, сумрак.

Еще не было ветра, а копья уже стали раскачиваться в руках стражников, с той же тревогой глядевших в небеса.

Даже гребцы не спали и шевелились, как головастики в пересыхающей луже.

На другой день, вскоре пополудни, полуночный окоем стал темнеть и подернулся пепельной дрожью. Ветер тоже сковала судорога, и корабль весь натужился глухим утробным гулом.

И вот все море засверкало холодным железом, гибкими клинками, от окоема до окоема превратившись в кожу огромной, несущейся в небо неоседланной рыбы. Корабль крупно закачался, и княжича сразу потянуло в мутный сон. Он прижался головой к тюфячку, а когда проснулся от тошноты, то увидел, как побледневшее от страха Солнце скачет по всему небу, пытаясь ускользнуть от огромной черной пасти, обметанной бесцветными лохмами водяных дев.