Сергей Смирнов - Цареградский оборотень. Книга первая

— С ними воевать, как под обмолот спать ложиться, — признавался князь-воевода, повидавший в сече многих — и хорьков, и медведей. — Одним свистом глаз тебе с двадцати шагов выбить могут. А начнут мечами махать — так дышать нечем. Весь дух земной изрубят вокруг в мелкую щепку.

Откуда появились русы, говорившие на славянском наречии, княжич тоже знал — со слов князя-старшины Вита.

В ту давнюю пору, когда готская сила держала верх над силами всех племен, вождь готов Теодорих[75], положивший себе за щеку целый город Рим, решил извести на Поле всех славянских бродников. Они досаждали ему, как слепни усталому коню — разбивали обозы с положенной ему от покоренных народов данью, сеяли то там, то здесь готские черепа, из которых потом вырастали рогатые тыквы, и, наделав беды, весело пропадали в степных дымах и туманах, выедавших готским коням глаза.

И вот собрал Теодорих всех своих слепых воинов, чуявших врага издалека по вчерашнему поту, посадил их на ручных волков, питавшихся седлами, и выпустил на Поле.

Поначалу одиноким бродникам пришлось туго. Ищейки римского кагана находили их то ночью, то на рассвете. Они живо душили бродников — перегрызали им горло удавками-ожерельями из собачьих клыков и вороньих клювов.

Раньше никакой бродник не признавал никого своим братом-союзником. Бывало, схватывались они и друг с другом. Разъедутся до окоема земли, пустят жеребцов по встречному ветру и разлетятся, схлестнувшись только тенями. У кого тень мельче или осекнется на миг под тенью встречного, тот сразу и повалится с коня замертво. Бродников же не хоронят. Тут же налетают на мертвого вороны и, выклевав ему глаза, поднимают тело высоко в небеса, а оттуда отпускают. И тело бродника падает и, не долетая до земли, само разворачивается, как ветхий свиток, в дым и пепел.

И вот увидели живые бродники, что слишком часто стало взлетать по всему Полю воронье и слишком часто стали то там, то здесь виться дымы, разнося по полю горечь безродных снов. Сообразили они, что ведут за ними гон-охоту, как за самыми богатыми индийскими купцами, которые, чтобы не попадаться грабителям на свету, стали с недавних пор прорывать от своих земель до самого Царьграда кротовые ходы.

Был один мудрый бродник. Бросая в костер кусочек меда, он умел выпускать из дыма жаворонков, а из обгоревших головок чертополоха — мелких соколов. Затеял он бросать в огонь и то, и другое — и стали взлетать в небо сладкоголосые сокола, скликая бродников к данапрским порогам. Там, у порогов, бродники и съехались однажды между ночью и рассветом, смешали свою кровь в золотой ромейской чаше, бросили ее в воду, и кровь, забурлив на порогах, перевилась и вытянулась единой жилой по всему Данапру до самого устья великой реки. Тогда собравшиеся бродники положили начало новому, единому роду. Без всякого презренья приняли они в свой род всех, кто искал в Поле спасения от слепой охоты — всех бродников от иных племен: от угров и ясов, от касогов и булгар, от буртасов и волохов и даже от нурманов-варягов, служивших ромейским василевсам и со скуки подавшихся на широкое Поле.

Грозная образовалась рать. Меды не пила, спала по очереди — одни ложились, другие вставали, как пшеница под порывом ветра. Рассыпалась та рать поначалу мелкими засадами, поджидая ищеек и выставляя под ветер одного-двух подсадных. Как начинали гаснуть звезды от земли на локоть, а у Луны появлялись серые подпалины — значит, охота учуяла добычу и уже близка. Тогда бродник, выбранный вождем, подбрасывал вверх горсть пепла, и как только падавший пепел прикасался к волосам затаивших дыхание воинов — так, значит, наступала пора со всех ног бросаться на помощь своей приманке. Отовсюду, кидались бродники на слепых охотников Теодориха, замыкали свой круг и плетками, свитыми из ястребиных криков засекали безглазых насмерть вместе с неоседланными волками.

Так новое лплемя покончило с готской охотой и стало править на Поле от Данапра до Прута. Так с тех пор они завели себе на долгую память мечи длиною в те самые трехжильные плетки. А их вождя, который выпускал из костра жаворонков и соколов, звали Русом.

Как бродники Руса после длинных мечей завели себе таких же статных красавиц-жен, — о том княжич узнал гораздо позже, во дворце ромейского василевса.

Много еще разных всадников повидал княжич Стимар на все шире и шире расступавшихся берегах. Были в высоких шапках, лаявших по собачьи, подъезжали на жеребцах без грив, зато с петушиными хохлами. Появлялись последние древние скифы, вооруженные такими мечами, какими можно и лучше было бы пользоваться вместо плуга.

И всех, кто видел ромейский корабль, сердило его мерное и безнаказанное движение мимо земли и мимо чужих глаз. Все береговые-замежные бросали в него что-нибудь, надеясь нанести какой-нибудь ущерб, радующий глаз всякого, кто остается на берегу и потому медленно тонет в памяти тех, кто плывет в немеренную даль и богатеет своим долгим путем.

Одни бросали ругательные слова, таявшие в воздухе так же быстро, как и простой, назаговоренный плевок на воде. Угры плевались овечьей кровью. Третьи швыряли из пращей паленых крыс или протухшие черепашьи яйца. И только самые злые и завистливые тратили горящие стрелы. Стрелы с коротким и злым шипением кололи воду, а те из них, которым удавалось-таки клюнуть лодью в бок, тоже падали в реку, живо сбитые умелыми в этом деле корабельными стражами.

— Тут уже Поле? — однажды вдруг догадался княжич, следя за отстававшей от корабля росыпью стрел и тонкими дымками над нею.

— Здесь то, что твой отец, каган Хорог, называет Полем, — как всегда много сказал Агатон. — Мы зовем эти места Скифией, землей варваров, или Ничьей землею.

Княжичу стало грустно. Чудесное Поле, все засыпанное золотыми ромейскими монетами и заросшее золотыми травами, показалось ему с реки скучным и злым.

Только один раз корабль повернулся носом к береговым всадникам и даже остановился, зацепившись якорем за мелкое дно.

Был закат дня, когда весь восток от самого зенита до окоема затянули бесплодные тучи с белым дном и черными башнями.

На дальних восточных холмах появились пестрые всадники, и Агатон сразу положил отяжелевшую руку на темя княжича.

— Укройся, княжич, чтобы тебя не видели, — строго велел Агатон и подтолкнул малого к своей каморке на корме. Та каморка была обита внутри теплыми шерстяными материями и уложена мягкими тюфячками.

Княжич спрятался, как было велено, и недолго думая отодрал от досчатой стенки край материи, чтобы понаблюдать в щелку за новыми чужаками.

Их было немало. Половина — на вороных жеребцах, половина — на пегих. А у предводителя с большой золотой звездой на груди жеребец был особый — с правого, полуночного, бока вороной, а с левого, полуденного, пегий. Так же, по цвету, делились у влжака доспехи, рукава рубахи, шапка, похожая на перевернутую наковальню, и даже борода, тоже разделенная на два рукава, чтобы не загораживать яркую звезду, висевшую на груди.