Ирмата Арьяр - Да здравствует король!

Я потянулась к его руке… И тут Роберт моргнул!

Забыв о жгутах, я метнулась к камину. Там уже ревело пламя. Плевать. Прыжок на меч. И пронзительная боль: клинок сместился, повернулся, и лезвие рассекло ступню. Но я уже дотянулась до выступа.

И свалилась: что-то обвило ногу плотной петлей и рвануло вниз с такой силой, словно меня схватила ладонь великана.

Через миг я уже лежала на ковре, со связанными моим же жгутом руками, а внезапно оживший благороднейший наш король Роберт Сильный перебинтовывал мне остатками накидки рассеченную ступню и рычал:

— Дура! — Остальные слова в потоке яростной брани были еще менее благородны, и я не решаюсь их повторить, но закончилась эта речь признанием: — И я тоже дурак… мог бы учесть твою привычку сразу хвататься за кинжал!

Закончив перевязку, король поднял меня и швырнул на ложе.

Я тут же перекатилась и, свалившись на пол, встала на колени. Роберт цапнул меня за шкирку, но я все же попыталась подняться. Раздались треск рвущейся ткани и мой вопль, когда ступила на поврежденную ногу. Но сознание я не потеряла и еще побарахталась, снова оказавшись на ложе, даже пару раз ощутимо цапнула короля зубами за руку, пока он спеленывал мое отчаянно сопротивлявшееся тело покрывалом.

— Ты не дьяволенок, ты бешеная бесовка! — связав меня, он сел на край ложа, вытер пот со лба. И пресек мою попытку тихонько укатиться за его спиной. — Куда? Лежать! Вот шельма! — И расхохотался, но тут же погрустнел. — Как жаль все-таки, что ты не мальчик, Лэйрин. Я восхищен твоими действиями, должен это признать. Но Рагар плохо тебя учил. Почему он не сказал тебе, что в моей крови сгорит любой яд? В результате ты не воспользовалась тем временем, какое мне было необходимо для обеззараживания. Ты совершила две непростительные ошибки: не убила противника и не бежала сразу. Заигралась в глупое благородство и слишком доверилась оружию вейриэнов, девочка.

С ума сойти, он меня еще и отчитывал! И почему слово «девочка» звучит в его исполнении, как неприличное ругательство?

— Я и не хотела вас убивать, ваше величество, — пробормотала я, отворачиваясь от стального прищура. И сделала вид, что это вовсе не я проверяю путы на прочность.

— Хотела и мечтала, как и твоя мать! — процедил он. — Но не могла. Потому что всем вам нужен мой дар.

— Не мне. Мне он отвратителен, как и вы сами, сир. Я не хочу становиться огненным чудовищем. Ваш дар нужен Белогорью. Но вы трус, вы сами никогда не осмелитесь вернуть краденое.

— Не повторяй чужих глупостей. У тебя и своей достаточно, девочка. Кстати, твое признание меня насмешило, я едва себя не выдал раньше времени. Много ли стоит такая откровенность после того, как я тебя раздел сегодня и обнял всю, от макушки до пяток? Я давно понял, кто ты, еще когда увидел тебя там, на мосту, шесть лет назад.

— Вы поняли? Но как?! — от шока я перестала дрыгаться.

— У женщины и мужчины разный огонь, Лэйрин, а я все знаю об огне. К тому времени ты уже достаточно подросла, чтобы он стал заметен. Было забавно, когда вы с Хелиной решили, что можете обмануть меня. Я был взбешен. И заинтригован. Ты слишком не походила на старших дочерей Хелины.

Давняя встреча на мосту вспыхнула перед глазами, вспомнились слова короля: «Что-то я не вижу моего сына среди этих дьявольских порождений… Где же он?» Я была единственным ребенком в нашем отряде. Король не мог меня не заметить, и смотрел он мне прямо в глаза. И говорил с издевкой: «Неужели вот этого худосочного зеленоглазого дьяволенка вы пытаетесь выдать за моего сына? Кто в это поверит?»

Он в тот день дал понять, что не обманут. Почему Хелина не осознала этого? Не может быть, матушка слишком умна. Или поняла прекрасно и расчет был на что-то другое? Не на отцовские чувства, совсем нет. Она… продавала меня?

Только одна лихорадочная мысль металась в опустевшей голове: живой не дамся.

— Но почему вы подыграли ей, сир, и признали меня наследником, если всё знали?

— По нескольким причинам, и первой стало желание переиграть Хелину и наказать за попытку обмана. Ты — единственное, что у нее оставалось, и я захотел отобрать. Вторая причина — мне было плевать, есть у меня наследник или нет, зато успокоились мои подданные.

Я обомлела. Разве может государь заявлять подобное? Ему было плевать на судьбу страны, как какому-то… безродному бродяге?!

— Но почему?

Кривая усмешка обезобразила его лицо. Оставив вопрос без ответа, он поднялся, прошел к столику, трясущимися руками налил из кувшина вина в кубок и выпил залпом. За это время я все-таки укатилась с ложа и грохнулась на пол, почти выпутавшись из покрывала. Хотела шею свернуть — не получилось. Трудно это, когда всю жизнь учат не сворачивать себе шею при падениях.

Встала, стараясь не опираться на порезанную ступню. Еще бы руки как-то развязать. Жгут — не веревка, им плотно не свяжешь, и узел уже ослаб.

— Лэйрин, прекрати, — Роберт наполнил оба кубка. — Если я тебя до сих пор не убил, то тебе уже не надо бояться за свою жизнь.

— А я и не боюсь… за жизнь… — прошипела я, пытаясь выдернуть руки из пут. Запястья саднило: кожа содралась. На раненую ногу все-таки ступила, шарахнувшись, когда король подошел вплотную, и от боли в голове помутилось. Упала неудачно: перед глазами оказался матрац. Тоже львами в коронах заткан, как и покрывало.

Роберт перевернул меня, приподнял мне голову и поднес к губам кубок, отвратительно пахнувший вином.

— Пей.

Я набрала жидкость в рот, борясь с тошнотой, и выплюнула ему в лицо. Заработала оплеуху. Кажется, я нашла отличный способ свернуть себе шею.

Роберт, гневно сверкнув глазами, тут же смягчился и приложил ладонь к моей горевшей болью щеке, и, странное дело, боль словно втекла в нее, а щеке стало прохладно.

— Не делай так больше, Лэйрин. Я все-таки король.

Он заставил меня отпить из кубка, я закашлялась, из глаз наконец-то брызнули слезы, и силы разом кончились. Стало все безразлично. А Рагар так и не пришел и не спас меня. Несколько насильно влитых в меня глотков вина кружили голову.

— Успокоилась? — король, допив вино из моего кубка, поставил его на пол, усадил меня, прислонив к спинке ложа и натолкав под спину подушек. Сел рядом так, чтобы видеть мое лицо. — Тогда послушай. Самой важной стала третья причина, по которой я согласился подыграть Хелине. Это ты. Когда я тебя увидел на мосту… у тебя были жуткие глаза, Лэйрин. Таких глаз я не видел даже у больных волков в зверинце. Безнадежность без единого просвета. Застарелая тоска, какой не может быть у ребенка десяти лет. Изуродованная душа. И ради чего? Я решил спасти тебя от твоей матери. Если бы ты не убила тогда моего коня, то выросла бы нормальной девушкой.