Елизавета Дворецкая - Чары колдуньи

И еще раз он возблагодарил богов, что послушался Незвану и уговорил старейшин. Та предупреждала, что заморские враги Аскольда — русы со своим князем и его союзниками — очень сильны и что если именно они одолеют полян и сядут в Киеве, то взять над ними верх и отобрать добычу Мстислав не сумеет. С Аскольдом нужно покончить до прихода руси. И Мстислав теперь видел, что она права, — Аскольд был точно дерево с подмытыми корнями, готовое упасть от первого толчка. Ведь Аскольд отдавал в его руки гораздо больше, чем просто жену. Он отдавал и будущего сына, другого наследника, которого пока еще никак нельзя было отделить от княгини Дивомилы. Он жертвовал гораздо большим, чем Мстислав, у которого имелся, кроме Доброгнева, еще сын Борислав и внук Володимер. Не считая того потомства, которое появится со временем у Борислава и Ведицы. Но Аскольд передавал ему все будущее рода целиком. О таком деревлянский князь мог только мечтать, но без предсказаний и ворожбы Незваны заподозрил бы подвох. Уж слишком все складывалось для него удачно, видать, боги к нему лицом обернулись!

От радости не зная, на какой ноге плясать, Мстислав внешне ничем своих чувств не обнаружил, и договоренность была скреплена. Аскольд обещал немедленно послать за женой и дочерью, и через несколько дней должен был состояться обмен заложниками. Князья пожали друг другу руки, распили чашу пива под дубом, плеснув на корни и сделав самого Перуна послухом своей клятвы. А князь Мстислав при этом горячо молился в душе, умоляя Перуна сделать так, чтобы Аскольда убили в первой же битве с русью и кривичами. Тогда он, имея на руках всю родню соперника — женщину и детей, — без малейшего труда займет киевский стол, и в этом случае ему не так трудно будет отбить нападение с севера.

Из Киева Дивляну увезли ночью, тайком. Аскольд не решился сделать это при свете дня, на глазах у людей. Сколько ни объясняй народу необходимость союза с Мстиславом деревлянским, хоть охрипни — разве он что-то понимает? Толпа — чудище многоголовое, но безмозглое. Стоит какой-нибудь глупой бабе завопить, что их Огнедеву увозят на погибель, — и все пропадет. Толпа забурлит, сметет дружину и не отпустит княгиню. Теперь именно ее они считают чуть ли не своим главным воеводой, а все из-за того, что она в его отсутствие самовольно посмела устроить принесение жертв Перуну! Узнав об этом по возвращении, Аскольд пришел в ярость, но все те, кто рассказывал и кто слушал вместе с ним, были в восхищении, а по войску тут же полетел слух, что жертвоприношение спасло их всех от неминуемой гибели в поле, отвратило гнев Перуна в последний миг! И Аскольду пришлось притушить свой гнев, даже на людях для вида поблагодарить княгиню и обнять ее погрузневший стан. Но в душе он возненавидел жену еще сильнее. Досада и ненависть грызли его, как черная змея, угнездившаяся в душе, и чем больше радовался княгине и ее делам народ, тем глубже впивались и тем злее рвали ядовитые зубы. Она погубила все его усилия — если теперь полянам суждено победить, они станут считать это заслугой ее и Перуна, и заговаривать с ними о Христе будет так же бесполезно, как и ранее. Но открыто ссориться сейчас с женой и с Киевом Аскольд никак не мог себе позволить.

Сама Дивляна ничего не знала о замыслах мужа до тех пор, пока за ней не пришли. Миновала полночь, она уже спала, когда в дом вдруг явились несколько кметей и первым делом забрали и унесли спавшую на лавке Предславу, а уж потом перепуганная Снегуля разбудила Дивляну. Самого князя на ложе не было — он, так и не вернувшись из гридницы, не пришел ночевать. На вопросы кмети не отвечали, говорили только, что-де князь приказал княгине собираться и идти за ними, и она повиновалась, торопясь поскорее оказаться рядом с дочерью. Едва успела забрать из ларя верхний плат и мешочек с корнем травы солонокрес — главным своим оберегом, подаренным матерью перед замужеством. Их повели прочь со двора; девочка проснулась и захныкала, но няньке не позволили взять ее, Предславу нес Живень, а Дивляна едва поспевала за ним.

Только когда их усадили в лодью и повезли вверх по Днепру, Дивляне наконец разрешили взять к себе дочь. Славуня успокоилась, а княгиня словно очнулась: да что такое, не сон ли все это? Куда их везут — ее, Предславу и Снегулю? Но кмети отвечали все то же: князь велел. А от мужа Дивляна не ждала ничего хорошего. От страха и ночного холода ее пробирала дрожь, она куталась в шерстяной плащ, прижимая к боку завернутую в одеяло девочку, — держать ее на коленях мешал живот. Эта ночная поездка, таинственность — зачем? Знает ли хоть кто-нибудь в Киеве, что Аскольд велел их увезти? И куда?

Она тешила себя надеждой, что Аскольд, наверное, решил отослать семью в безопасное место, подальше от многочисленных врагов. Но что спрятать их он задумал у деревлян, ей никак не могло прийти в голову. Да и что же он сам не проводил? Не вышел, не сказал ничего, удачи не пожелал? Не предупредил заранее, не позволил собраться толком? Снегуля второпях и в темноте похватала какие-то тряпки, но Дивляна не была уверена, что у них с дочерью есть хотя бы сорочка на смену. Для нее, конечно, не было тайной, что Аскольд сильно охладел к ней в последние месяцы, но ведь она его жена, здесь его дети, и когда над всеми ними нависла смертельная опасность, можно, наверное, забыть глупые обиды! Она уже привыкла думать о детях, о двоих, хотя второй должен был появиться на свет только через несколько седмиц. И похоже, отца в этот день рядом не будет. Дивляна вдруг испугалась мысли: да увидится ли ее ребенок вообще когда-нибудь со своим отцом?

Ехали всю ночь, и под конец она заснула, кое-как устроившись с девочкой на дне лодьи, на узле с вещами, который нянька успела кое-как второпях собрать. А лодья все шла, кмети усердно налегали на весла.

Когда Дивляна проснулась, было уже почти светло и очень холодно. По сторонам реки тянулся лес — этой местности она не знала и даже не могла спросонья понять, далеко ли ее увезли. Но вот показалась какая-то весь на берегу — с реки видны были только зеленые дерновые крыши стоявших на мысу изб. Кмети стали править к отмели, откуда поднималась тропинка к избам. Там лежали несколько рыбачьих челнов. Понадеявшись, что сейчас им позволят обогреться, Дивляна приободрилась, поправила повой и убрус, который, наверное, ночью намотала криво, приподняла спящую девочку, потрогала у той нос — холодный совсем, как бы не простыла…

На отмели были люди. Человек десять или больше. Лодьи подходили все ближе. Дивляна глянула на отмель и вдруг замерла в изумлении, крепче прижав к себе ребенка. Ей бросилась в глаза фигура женщины, еще довольно молодой и стройной, — судя по одежде и волне темных, свободно распущенных волос, это была служительница Марены. Вид ее неприятно поразил Дивляну, сердце кольнуло предчувствие чего-то нехорошего, смутное воспоминание о чем-то неприятном и опасном.