Мирей Кальмель - Наследство колдуньи

— Он мне не нравится, — ответила она не слишком весело.

Жак де Сассенаж вздохнул. Что огорчало его больше — размолвка с сыном или болезнь Альгонды? Признание горничной, что у нее с бароном была связь, в свое время поразило Филиппину, однако она была уверена, что отец действительно очень привязан к этой девушке.

От Сидонии, которая до поры до времени не вмешивалась в разговор, не укрылось волнение мужа, и она поспешила сказать примирительно:

— Супруг мой, разве вы не понимаете, что все мы огорчены болезнью Альгонды, а Филиппина — особенно? Давайте не будем расстраивать ее еще сильнее. Пускай отдохнет немного!

Жак с нежностью улыбнулся жене.

— Вы правы, дорогая. Но подумай над моими словами, Елена. Никто не знает, что готовит нам будущее. И если ты будешь и дальше откладывать выбор супруга, может статься, что меня не окажется рядом, чтобы тебя защитить.

— Обещаю, отец, я подумаю, — заверила его Филиппина и подавила зевок.

Невзирая на неудобства и мрачные мысли, девушка засыпала на ходу.

Сидония обняла ее за плечи, и Филиппина, перестав бороться со сном, позволила себя убаюкать.

Аббатиса обители Сен-Жюс де Клэ ожидала их приезда с того самого дня, когда посыльный доставил ей письмо барона Жака, в котором последний уведомлял ее о своем намерении забрать младших дочерей в Бати. Значит, невзирая на отвращение, испытываемое ею по отношению к Сидонии, ей все-таки придется с ней увидеться… И вот, стоило одной из сестер крикнуть, что карета барона въехала во двор старой королевской крепости, в которой размещалась обитель, как у аббатисы кровь прилила к лицу — верный знак сильнейшего волнения. Она вытерла о наплечник свои влажные руки, поправила головной убор, вышла из скриптория в коридор и повернула направо, к входной двери. Оттуда уже доносился голос Сидонии. Не замедляя шага, аббатиса перекрестилась, словно желая защитить себя от дьявола, с которым ей предстояло встретиться.

При виде нее Филиппина поспешила склонить голову.

Сон ее был тяжелым, но теперь девушка чувствовала себя намного лучше.

— Очень рада снова увидеться с вами, преподобная мать! — с улыбкой сказала она.

Однако мать-настоятельница не спешила ответить на улыбку улыбкой. Уронить свое достоинство перед этим исчадием ада — Сидонией? Ни за что! Даже если ради этого придется огорчить Филиппину.

Поэтому она ответила сдержанно:

— Вы выглядите усталой и бледной, Елена. Живя у нас, вы были здоровы и веселы.

Отвернувшись от смутившейся девушки, аббатиса обратилась к барону Жаку, смерив его суровым взглядом:

— Надеюсь, что к младшим девочкам вы будете относиться с большей заботой, мессир. Избыток удовольствий и развлечений портит нрав…

— Избыток молитв и наказаний портит его не меньше. Или вы об этом забыли? — высокомерно заметила Сидония.

Мать-настоятельница метнула на нее ненавидящий взгляд. На этот раз Жак решил вмешаться:

— Мы можем пройти в ваш кабинет, матушка? Пока моя супруга будет помогать собираться девочкам, а Филиппина навестит сестру Альбранту, я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз.

Аббатиса встревожилась, но не подала виду. Неужели Сидония открыла барону правду? Но нет, это невозможно. Это было не в ее интересах.

— Прошу вас, следуйте за мной! — сказала она и направилась к старинному донжону, не заметив, что Жак, внимание которого привлекло чье-то тихое протяжное пение, смотрит на самое верхнее окошко башни, откуда за ним, спрятавшись за занавесями, тоже кто-то наблюдал.

— Не женщина, а какое-то наказанье господне! — обронила Сидония, переступая порог аббатства.

Филиппина хотела ответить, но в этот момент из комнаты, где обычно обретались недужные сестры, вышла сестра Альбранта. Глаза ее сияли от радости.

Филиппина без угрызений совести оставила свою кузину в одиночестве. Подобрав юбки, она подбежала к монахине и порывисто ее обняла.

Жак де Сассенаж вошел в кабинет аббатисы, но от предложения присесть отказался, опершись спиной о средник оконного переплета. Теперь не могла сесть и мать-настоятельница, иначе у нее обязательно появилось бы чувство, что барон, горделивый и статный, подавляет ее. Она прислонилась бедром к столу, чтобы дать немного отдыха ногам, и посмотрела на своего гостя.

— Я вас слушаю, сын мой, — сказала она куда любезнее.

Когда эта потаскушка Сидония была далеко, она чувствовала себя лучше.

— Я знаю, преподобная матушка, что вы не любите мою супругу, и у вас на то есть свои причины. И все же мне хотелось бы, чтобы вы относились к ней с большим снисхождением.

Жак де Сассенаж вынул из жилетного кармана письмо и протянул настоятельнице.

— Я знаю, что вы руководствовались лучшими мотивами, наказывая Филиппину. И что ваша строгость продиктована искренней привязанностью к моей дочери. Я вам за это благодарен.

Аббатиса была приятно удивлена. Распечатав бумагу, она скользнула по ней взглядом. Это была нотариально заверенная дарственная. Помимо земель, речь шла о значительной сумме.

Это изъявление признательности со стороны барона, однако, не улучшило ей настроения, даже наоборот: если

Жак де Сассенаж полагает, что может с помощью денег и подарков заставить ее замолчать, он ошибается.

— Ваша щедрость делает вам честь, мессир, и от имени общины аббатства Сен-Жюс де Клэ я могу только поблагодарить вас. Однако это не изменит моего отношения к Сидонии. Вы знаете, что я всегда говорю, что думаю. В прошлом поведение этой женщины было таково, что я считаю ее недостойной такого мужчины, как вы, недостойной занять место Жанны. И я искренне полагаю, что она не сможет подать пример нравственного поведения вашим дочерям…

Жак даже бровью не повел. Он был готов к этой суровой отповеди. Аббатиса же продолжала со вздохом:

— Я не удивляюсь, что, вопреки обыкновению, вы решили не спрашивать моего совета перед тем, как жениться на ней. Теперь она — ваша супруга, и мне остается только смириться. Я буду относиться к ней с уважением, которое мне должно испытывать по отношению к вашей жене, но не просите меня о большем, и если позволите дать вам совет, позаботьтесь, чтобы ваши дочери…

Она умолкла на полуслове. На лестнице послышался топот нескольких пар ног. Кто-то спускался с верхнего этажа. Аббатиса побледнела как полотно. Она инстинктивно бросилась к двери и открыла ее в тот самый момент, когда на пороге кабинета показалась монахиня, присматривавшая за Жанной де Коммье в ее отсутствие. Аббатисе пришлось отпрыгнуть, иначе монахиня сбила бы ее с ног.

— Что случилось? — спросила она.