Танит Ли - Героиня мира

Ни одного зеркала, даже если нужно подкрасить глаза и щеки.

— Этим будет заниматься ваша горничная. Или мы вас научим, попозже. Только соблюдайте осмотрительность, когда станете красить волосы. Посылайте ко мне за парикмахершей, даже когда уедете в поместье.

И три платья, купленные в расчете на то, что я возмещу убытки, когда получу наследство. Одно на утро, второе на день, а третье для мерцающих блестками вечеров.

Вопросы диеты, застольный этикет, в меню всякий раз новшества. Воллюс заметила, что мне больше всего нравятся фрукты и напитки из них, и объяснила, какие продукты непременно нужно хотя бы время от времени употреблять в пищу как лекарство, если они мне не по вкусу.

— Кожа у вас здоровая, организм сам знает, что ему необходимо. Но поскольку вы любите сласти, ешьте поменьше сахара и побольше меду, он все равно вкуснее. Мясо вам не по душе, и это прекрасно. Пристрастие к мясу погубило не одного мужчину, полного сил. Но маленькая худенькая рыбка, испеченная в углях, вот такая — попробуйте это оригинальное блюдо из рыбы в желе из крыжовника. Ну как, аппетитно? Конечно же, да.

Она приучила меня пить вина, но только самые лучшие. И заверила, что женщины, которые не смеют выпить пару бокалов вина, боясь тут же свалиться с ног, просто дурочки. К тому же мне необходимо научиться по достоинству оценивать различные марки вин, ведь в поместье Гурца делают прекрасное вино, которое называется топаз.

Кружась в сумятице, я все же приостановилась и спросила Воллюс, не следует ли мне по истечении очередных семи дней отправиться в мэрию и подать прошение, но она отмела эту процедуру мановением руки. Теперь в этом больше нет необходимости.

По правде говоря, казалось, она ничуть не сомневается в том, что кобылка, на которую она поставила, придет первой, что наша колесница окажется победительницей. Ее адвокат уже составил текст соглашения и принес его нам на подпись. Он заставил меня тщательно ознакомиться с условиями. Если меня постигнет неудача, она не возьмет ни гроша. Он заявил, что подобная щедрость просто безрассудна, а впрочем, на его памяти она еще ни разу не ошиблась. Я только что прошла процедуру осветления волос и сидела очень тихо и смирно.

Я не видела Мельма с тех пор, как пришла к Воллюс. Живя в этом доме среди одних только женщин, словно в коконе, я не испытывала сожалений; из мужчин там появлялся лишь тщедушный сапожник и его помощник, походивший на девочку. И если среди бесконечных переодеваний и наставлений о том, как вести себя за столом, как затягивать корсет и припудривать лицо, времени хватало лишь на то, чтобы, словно в омут, погрузиться в сон, меня это только радовало. О своих снах я позабыла. Обо всех. Даже о самом первом, про город и мамино лицо.

И вот однажды мы с моей благодетельницей сели завтракать, она протянула коту (который всегда сносил мое присутствие, но никогда не ластился ко мне) кусочек лососины и возвестила:

— Сегодня красим волосы в последний раз. А потом мы вас нарядим. В этот день, в пять часов пополудни вы увидите себя, девочка моя.

Весь день светило солнце; они усадили меня там, куда падали его лучи, и принялись трудиться надо мной. Служанки щебетали, словно скворушки. Их приучили к этому, ведь к Воллюс часто обращались молодые женщины, желавшие преобразиться в ее руках, чтобы предстать перед городом во всей своей красе. Девушки говорили только о приятных пустяках: какие цвета и сласти мне нравятся, и все такое прочее. Поскольку я недавно понесла утрату, о мужчинах никто не упоминал. В ином случае разговорам о них не было бы конца.

— Вдове, потерявшей мужа на войне, положено носить темно-красные и лиловые одежды, — сказала Роза, пристегивая мне чулки к подвязкам, — но мадам велела, чтобы вам сшили белое вечернее платье, только пояс и туфли к нему — сиреневые.

Похоже, они не так уж мало знают обо мне и понимают, что я уже перестала оплакивать супруга.

Но белое платье — вечерний наряд, предназначенный для обедов и танцев. Я видела его пока что только на манекене.

Солнечные лучи передвинулись дальше по полу. Принесли и зажгли две лампы — теперь они будут создавать мне лицо.

— Косметику, рассчитанную на свет ламп и свечей, следует накладывать при искусственном освещении.

У меня подсыхали волосы, и девушки совершали над ними заключительные манипуляции.

Хотя я однажды примеряла белое платье и показывалась в нем моей патронессе, я почувствовала себя несколько странно, надев его теперь. Но я успела привыкнуть к тугим корсетам и, вероятно, потихоньку освоюсь и с платьем.

— Ах, госпожа, встаньте, — воскликнули они, чуть отошли назад и взволнованно захлопали в ладоши, будто дети, которые радуются полученной на праздник в подарок кукле.

По-видимому, они выступали в роли художников, а я — завершенной картины.

Меня повели в гостиную к Воллюс, она тоже приоделась по случаю какого-то выдающегося события и теперь играла в красное и белое, очевидно, с котом.

— Ну что ж, — сказала она, завидев меня; как тогда, в первый раз, — я всем довольна. — Девушки, прислуживавшие мне, затрепетали, когда она поднялась на ноги и подошла поближе, чтобы хорошенько все проверить. Покончив с осмотром, она подвела меня к одному из больших окон, выходивших в сад.

За ветвями деревьев клонилось к западу солнце. Свет его упал на меня, и при этом мне показалось, будто я тоже стала вся из золота.

— Внесите зеркало, — приказала Воллюс.

И они принесли этот прямоугольник высотой в человеческий рост, завешенный восточной шалью.

— Прочь! — воскликнула Воллюс, и девушки разбежались. Она же как главная волшебница заняла место позади зеркала и положила руку на шаль. — Сейчас ты станешь смотреть, Аара, сейчас ты увидишь. Ты запомнишь это навсегда. И в этом моя власть над тобой.

Она сдернула шаль с зеркала.

Передо мной стояла девушка, о которой они мне рассказывали.

Высокая и стройная, а талия — как перемычка песочных часов. Белое, мерцающее золотом платье казалось живым, оно слилось с нею, а над лифом проступали прекрасные перламутровые плечи и очертания груди, затмившей платье теплотой и белизной. Она уже стала женщиной, гадать на этот счет не приходилось… изгибы тела и контуры шелковых складок, ниспадавших до узеньких ножек, обутых в бальные туфельки, окрашенные в крови горечавки, и выразительные руки — рукав доходил ей до локтя, — лежавшие поверх платья, и походившие на изящный веер кисти рук с тонкими пальцами, словно из подернутой бархатистой дымкой слоновой кости…

Она была причесана по последней моде. Часть завитков приподнята наверх, а остальные волосы сбегают по плечам блестящими волнами; цветом они напоминали — как она говорила — лунный свет или лед. Лицо, казалось, не подкрашено, а вылеплено. Рот едва ли ярче лепестка розовой герани, но безупречной формы. Глаза большие, дикие и будто нечеловеческие, ибо увиденное бесконечно потрясло их.