Ника Созонова - Красная ворона

— Эй, прием! Не уплывай далеко!

С большим трудом я заставила себя принять сидячее положение, кое-как собрав воедино частички тела — не все, но большую часть, — и посмотрела на брата. Он изменился: кожа слабо фосфоресцировала, а центральное место на лице занимал левый глаз. Они ширился и ширился, в то время как правый был зажмурен.

— Останови его сейчас же! — завопила я в ужасе. — Он вытеснит с лица нос и рот, и ты не сможешь дышать и умрешь!..

Рин фыркнул. Глаз был уже размером с блюдце. Всерьез обеспокоившись этой проблемой, я дотянулась до его лица и попыталась пальцами стянуть расползающиеся вверх и вниз веки.

— Эй, полегче! — Рин увернулся, и я, не удержавшись, рухнула, ткнувшись подбородком ему в плечо.

Голова кружилась, но в ней при этом была яркая иллюминация и очень просторно. От рубашки брата тоже шло свечение. Я чувствовала, как атомы моего лба, соприкасаясь с ней, обмениваются светом и энергией с атомами ее ткани.

Рин приподнял мою голову и усадил рядом, придерживая за плечи. Смотреть на него я уже не могла — его стало слишком много… везде. Брат заполнил собой всю студию, а моя вселенная распалась на мириады осколков. Это были уже не броуновские частицы — в каждом заключалась моя маленькая копия. Отчего-то они никак не хотели слиться назад, стать мной — большой и одной-единственной. От этого меня пропитала паника. Вдруг всё так и останется? И как тогда стану жить — раздробленная на мириады? Роем мушек?.. Меня затрясло. Все во мне заходило ходуном, словно желе, задетое пальцем. Легионы копий также тряслись и подергивались в одном со мной ритме.

Чьи-то пальцы, как клещи, больно впились в плечо. Меня рывком поставили на ноги.

— Прекрати! Успокойся, расслабься!..

Я слышала слова, как сквозь толщу студня. Только звуки — не понимая смысла. Кажется, что-то похожее уже было. Где, когда?..

Вал безумия нарастал… Мои копии и клоны со всех сторон корчили жуткие рожи. Они облепили меня, как комары в тундре. Дышать стало нечем, едкий пот струился по лицу. Волосы вмиг стали мокрыми и тяжелыми, сдавливающими череп. Я попыталась разорвать и стащить платье, превратившееся в смирительную рубашку, но кто-то держал мои руки. Сил на сопротивление не было, и я притихла.

Те же крепкие руки прислонили меня к стене. Я тут же стекла по ней на пол, где свернулась в позе эмбриона. Мне хотелось, чтобы он отстал от меня. Мир рушился, и его касания и усилия никак не способствовали остановке этого процесса. Но брат не отставал. Еще сильнее вцепившись жесткими и сильными, как корни, руками, поволок куда-то. При этом кричал, но я не понимала, что именно. Разобрала лишь фразу: "Вот тебе зелененькое! Под цвет платья", поскольку она совпала с поглотившей меня прохладой.

То была вода. Огромная, соленая, прозрачно-зеленая, как хризолит. Я сообразила, что он впихнул меня в одну из своих картин — "Зеленый океан". Отчего-то разучившись плавать, я захлебывалась и тонула, но было не страшно, а хорошо…

Жесткая ладонь вездесущего Рина, ухватив за волосы, потянула к берегу, и я сопротивлялась ей. Но он все-таки вытащил и швырнул на песок. Черный и жаркий, он забивался в ноздри и мешал дышать. Низкое лиловое небо давило на зрачки. Проползя змеей по песку, я нырнула назад, в зеленую прохладу. Нарисованный океан вытягивал страхи и тьму. Освежал, успокаивал и умиротворял…

Брат перестал меня трогать, и это тоже радовало. Сейчас, когда ничто не пугало и я была целостной и свободной, мне доставляло истинное удовольствие управлять собственным восприятием. Я вглядывалась вглубь себя (что там увидела, рассказывать не буду — слишком это личное и сокровенное), я озиралась вокруг — и незнакомый мир казался все более привлекательным и чарующим под углом зрения, измененным "коктейлем".

Убедившись, что я больше не бьюсь в конвульсиях, Рин отошел от воды.

— Ладно, дальше разберешься без меня! Когда надоест, просто плыви к берегу.

— Хо-о-орошо-о… — Мне нравилось растягивать гласные, от этого приятно звенело в ушах и рот наполнялся сладостью. — Ска-ажи, а что-о-о ты выпи-и-ил? Ведь не то-о, что да-а-ал мне?

— Минералку.

— Что?! — От изумления я на миг протрезвела.

— Минералку, я же сказал. Я не имею привычки пользоваться стимуляторами. Тем более собственного изготовления. Зато теперь можешь не беспокоиться: больше ничего подобного тебе не предложу. Слишком сопротивляемость организма у тебя низкая.

— Ну, ты и скотина!..

На это он никак не прореагировал, лишь сделал ручкой и растворился за барханом черного песка.

Я покачивалась на слабых волнах еще долго, впитывая каждой клеточкой ласковое тепло незнакомого светила и не менее ласковые объятия воды. Даже праведную злость на Рина Зеленый Океан смыл за пару мгновений…

Больше в эту картину брат меня не пускал, как я ни просилась. Мне очень хотелось искупаться в зеленой воде с неискаженным наркотиком восприятием. Но Рин был непреклонен: "Это место отныне для тебя закрыто. Всё там будет не так, вся прелесть рассеется. Уж лучше хорошие воспоминания, чем тщетные поиски и разочарования".

СМЕРТЕЛЬНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Водоворот людей, событий, чудес был таким плотным и стремительным, что порой я терялась. Мне начинало казаться, что всё, творящееся вокруг, — игра моего буйного воображения, и все остальные также безумны, а Рин — главврач нашей психушки, холодный исследователь, испытывающий на нас новые методики и идеи. С детства я была замкнутой и статичной, свои чудеса Рин творил тогда намного реже (да и были они не в пример спокойнее), и нынешний поток впечатлений давался тяжело.

В обиталище брата (моим дом продолжал оставаться лишь формально), где превыше всего ценились свобода и отличия от толпы, я ощущала себя все той же серой мышкой, закостеневшей в комплексах, неспособной к спонтанному проявлению и жизнетворчеству — в отличие от остальных. Рин это состояние взращивал — постоянной иронией и язвительными выпадами в мой адрес. И пусть это было уже не при всех, как в детстве, но все равно пригибало и угнетало.

Во мне подспудно созревала мысль, что подобный образ жизни — не мое, и нужно потихоньку сваливать. Но вот куда? У меня не имелось друзей, помимо квартета, а самым близким существом во вселенной по-прежнему оставался брат. Не раз с сожалением вспоминались прекрасные времена, когда я была единственной, посвященной в его чудеса. Я безудержно ревновала его ко всем остальным, хоть и не решилась бы в этом признаться даже самой себе.

Но что-то в нашей совместной жизни начинало не устраивать и самого Рина. Он мог целыми днями и ночами не появляться нам на глаза, а его чудесности становились все более экстремальными и травматичными — по отношению к их участникам.