Александр Байбородин - Урук-хай, или Путешествие Туда…

– Как доказал? – не понял я. – Там же никого кроме меня не было, а я в этом ничего не понимаю. Даже сейчас.

– Доказывают самому себе, – совсем уж непонятно, словно для себя, произнёс Гхажш, – остальных убеждают. Убеждать ему было некого, а доказать, он доказал. Он мог руку и не резать. Мог просто тебя отпустить.

– Как это? – пришёл мой черёд изумляться. – Цепь же, её зубами не перегрызёшь.

– Кугхри принеси, – попросил Гхажш, – и камень какой-нибудь, а лучше – два. Да не менжуйся! Я тебя в ручье мог триста раз утопить, пока ты без памяти лежал.

Я решил, что он прав, недоверие при всём, что теперь между нами происходило, оскорбительно. И быстренько притащил требуемое.

– На бок ложись, – приказал Гхажш, – ошейник снимать будем. Он тебе всё равно маловат, перестарался Хальм, туговато затянул. Как я раньше не заметил?

Только после его слов я ощутил, что ошейник, действительно, слегка сдавливает шею, как раньше не сдавливал. Наверное, я не замечал этого, потому что дышать он мне пока не мешал. Когда я лёг, Гхажш придвинулся, и я почувствовал, как между кожей и ошейником протискивается сталь кугхри. Стукнул по обуху клинка камень, в ушах слегка зазвенело, и ошейник распался.

– Держи, – Гхажш протянул мне кусок цепи. – Вот так это можно было сделать.

– Так просто, – удивился я.

– А чего тут трудного, – в свою очередь удивился Гхажш, – смотри, – и показал мне клинок.

Я посмотрел и ничего не понял.

– Внимательно смотри, – и Гхажш провёл пальцем по гладкому, без единой щербинки, лезвию. Я начал понимать. – Этим самым клинком ты бородатого почти пополам развалил. А он в броне был. Для кугхри эта деревенская цепь, что верёвка. Он железо бородатых рубит. Для таких дел и скован. Понятно? Что дальше было?

Я рассказал. Когда я говорил о похоронах на болоте, Гхажш одобрительно кивал, и мне стало приятно, оттого что мой поступок, действительно, оказался для кого-то важным. Потом я добрался до встречи с энтом, и вот уж тут Гхажш начал требовать от меня подробностей не хуже самого энта. Особенно о том, что энт говорил о людях Рохана. Он заставил меня повторить речи Скородума едва ли не дословно.

За этими разговорами, перемежаемыми глотками энтового питья, незаметно прошёл день. Пора было устраиваться спать. В валунах решили не ложиться. После многодневного лежания Гхажша там изрядно воняло. Расположились под каким-то деревом. Буургха Гхажша тоже вонял, и его сначала замочили в ручье, а потом растянули между двух молодых деревцев для проветривания и просушки. К счастью, буургха Урагха был достаточно велик, и мы могли, завернувшись, спать в нём вдвоём, надо было только поплотнее прижаться друг к другу, чтобы не терять тепло. Ночи в горах холодные.

– Никогда не думал, что придётся спать в обнимку с орком, – пошутил я, прижимаясь к нему, но Гхажш моей шутки не принял.

– Сам ты, орк, – обиделся он. – Это братец у меня орк. А мы урр-уу-гхай. Мы солнца не боимся.

– А Хальму говорил, что орк, – заметил я.

– Всё-то ты слышишь, – буркнул Гхажш. – Это я его на вшивость проверял. Надо ж мне было понять, как он к нам относится.

– Тогда объясни, чем орки от вас отличаются. И почему у тебя брат орк, если ты урукхай.

– Не урукхай, а урр-уу-гхай, – раздельно произнёс Гхажш. – Удивляюсь я на тебя. Ты ночью ещё мог копыта отбросить. А теперь такие вопросы задаёшь. Как я тебе в двух словах всё объясню? Спи. Утром расскажу.

Он зевнул, закрыл глаза и уснул. Я позавидовал его умению засыпать так быстро, прикрыл веки и тоже уснул.

Снилось мне что-то хорошее, спокойное. Такой приятный был сон, что смотрел бы и смотрел, не просыпаясь. Да вот только урр-уу-гхай имеют привычку просыпаться за час до рассвета. В Хоббитоне тоже обычно не залёживаются, но у нас встают всё же вместе с солнцем, а не раньше него. Когда Гхажш выбрался из буургха и ухромал к ручью, я попытался поспать ещё немного. Но по окрестностям разносилось такое жизнерадостное уханье, такой лихой посвист, что спать стало совершенно невозможно. В конце своего умывания Гхажш ещё и спел. Позже узнал, что это «Песня хмельной ватаги», и её завершающие слова: «Радуйтесь воле, бродяги!», Гхажш проорал мне прямо в ухо.

Я сел, вытряхнул из головы остатки сна и поругал его: «То огня не велишь зажигать, боишься, что увидят. То орёшь – горы вздрагивают». Гхажш улыбнулся, так что стали видны коренные зубы, схватил меня и подбросил в воздух. Он немного не рассчитал, потому что, ловя меня, едва не выпустил из рук и упал, так что я оказался сверху.

– Какой-то ты тяжёлый, – заметил он, выбираясь из-под меня. – Вроде раньше легче был. А кричу, потому что радуюсь. Я же уже мёртвый был! А теперь очень даже живой!

Мог бы и не говорить. Это я и без его слов видел.

– А звук не свет, – продолжал он, – здесь такое эхо, что поди разберись, откуда он идёт. Да и нет тут никого на две лиги вокруг. Одни звери.

– Ты-то откуда знаешь?

– Чую. Я в шагхратах четвёртый год. Знаешь, какой нюх чувствительный становится за это время? За пять лиг беду чует. Точно тебе говорю, кроме нас никого за две лиги нет.

– Шагхрат, это что?

– Не что, а кто. Шагхрат – это «огненная крыса». Водятся такие в Чёрной пустыне, за Великой рекой. Вроде тушканчика, только саблезубые. И горячие, как огонь, обжечься можно.

– Но ты же не крыса.

– Ну да. Я вроде крысы. Везде лазаю, вынюхиваю. Краду чего надо. Тебя вот украл.

– Так ты лазутчик. Я думал, ты воин. Урагх, по-вашему?

– Да. А если много воинов, то – «уруугх». Был раньше. Пока шагхратом не стал. Если по вашему говорить, то можно сказать и «лазутчик». Только шагхрат – это не просто лазутчик. Огненные крысы, они, знаешь, какие? Ты ей палец протяни, она руку по локоть отгрызёт. Узнать, уговорить, украсть, убить. Вот такая моя работа.

– А меня зачем украл? Вон, в какую даль утащили. Как теперь домой добираться…

– Я тебе скажу, – Гхажш смущённо почесал затылок, – только ты смеяться будешь.

– Чего уж тут смешного? – Я даже возмутился. – Тюкнули чем-то по голове, даже штаны не дали надеть. Утащили в несусветную даль. Я столько страху с вами натерпелся. Над чем мне тут смеяться?

– Хорошо, – Гхажш пожал плечами, – как хочешь. Нам взломщик нужен.

– Чего?.. – прошептал я растерянно. Мне подумалось, что ослышался.

– Чего слышал, – снова пожал плечами Гхажш. – Взломщик.

Глава 18

Вечером того же дня, когда мы с Гхажшем устраивались на ночлег, я в который раз прислушался к себе. Вдруг да возопит кто-нибудь внутри. Вдруг внутренний голос скажет, что я не прав. Вдруг тело заноет от нехорошего предчувствия Ничего. Тело вполне отчётливо радовалось жизни. Внутренний голос помалкивал. А ведь сначала, ещё днём, когда я сказал Гхажшу, что согласен быть Взломщиком, кто-то внутри меня, робкий и несмелый, заныл, занудил одно и то же: «Да зачем? Отпускают – так уходи поскорей, пока не передумали. Не хоббитское это дело – взлом. И ради чего? Домой надо возвращаться». Только недолго он ныл. Кто-то другой, грубый и дерзкий, наверное, тот же, что на болоте приказал не привередничать голодному брюху, оборвал нытьё: «Цыц! Решено – значит, решено!» И в дальнейший путь я пустился уже Взломщиком, нанятым Шагхбуурзом народа урр-уу-гхай. Шагхбуурз – это, на Всеобщем, «община огня». Я, было, сказал «род», но Гхажш заявил, что в буурз входят зачастую и те, кто никогда в родстве не состоял, и если мне так уж нужен перевод, то пусть будет «община», хоть это и неточно, и неверно. Так и записали.