Александр Байбородин - Урук-хай, или Путешествие Туда…

Всё-таки я немного опасался приближаться к нему, хоть он казался совершенно обессиленным. Но хватало же ему сил отпугивать воронов. Отстегнув баклагу от пояса, я осторожно протянул её к нему, готовый в любое мгновение отдёрнуть руку, если он попытается меня схватить. Гхажш выпустил из ладони свою суковатую дубинку и неуверенно потянул дрожащую руку к горлышку бутыли. Баклага была полна и потому тяжела. Когда его пальцы обхватили горлышко, я отпустил её, и ему не хватило сил, чтобы удержать. Он не разжал пальцев – рука месте с баклагой упала ему на колени. Из горлышка прямо на буургха выплеснулось немного жидкости. Гхажш вздрогнул, скрипнул зубами и, выпростав из-под буургха вторую руку, медленно потащил баклагу ко рту. Я боялся ему помочь.

Он трижды останавливался и отдыхал, прижимая драгоценную ёмкость к телу. Когда ему, наконец, удалось коснуться пересохшими губами горлышка, я думал, что он высосет всё до дна, но он сделал лишь несколько мелких глотков и расслабленно откинулся.

– Поживу ещё денёк, – неожиданно сказал он. – Думал – сегодня… а теперь получается – завтра… – и, приложившись к баклаге, отпил ещё немного. – Вода вчера кончилась… – он говорил как будто сам с собой. – Или позавчера… Не помню.

– Если бы тут была вода рядом, я бы сходил, – сказал я.

– Там, – показал он глазами в сторону, – ручей маленький. Под буургха возьми…

По-прежнему опасаясь, я приподнял край буургха. Пахнуло тяжёлым застарелым запахом нечистот. Бутыль Гхажша лежала рядом с его боком.

Ручеёк я нашёл легко. Он был всего шагах в тридцати выше по склону. Гхажш, видимо, ползал к нему: осталась борозда на траве. Ручей был маленький, в половину моей ладошки шириной, и тёк на таком открытом месте, что сразу стало понятно, почему Гхажш предпочёл оставаться в камнях. Они давали хоть какую-то защиту. Напившись ледяной, до ломоты в зубах, воды, я набрал полную баклагу и вернулся.

Гхажш спал. Спал, по-детски полуоткрыв рот, посапывая и прижимая к груди бутыль, словно любимую игрушку. Вокруг по валунам важно расселись чёрные вороны. Похоже, они решили не дожидаться, пока Гхажш умрёт, и собрались заклевать его ещё живым. И сейчас оживлённо каркали, словно договаривались, кому начинать.

Я шуганул вороньё, поставил рядом со спящим баклагу с водой и осторожно высвободил из его рук свою, с питьём энтов. Раненый пошарил во сне руками, ничего не нашёл и лишь натянул на себя буургха, снова закутавшись в него по самые глаза. Лоб у него был горячим, обжигающим ладонь, и я, отрезав от своей дерюжной одёжки полосу ткани, сделал ему мокрую повязку на голову. Гхажш довольно почмокал во сне и попытался повернуться на бок, но это ему не удалось.

До вечера я просидел рядом с ним, меняя высыхающие повязки. Они сохли так быстро, что даже вода в баклаге Гхажша кончилась, и мне пришлось ещё раз бегать к ручью. Когда солнце спряталось за вершины гор, а недовольные вороны разлетелись искать ночлег на окрестных деревьях, Гхажш открыл глаза.

– Ты ещё здесь? – спросил он без всякого удивления. Просто спросил, не требуя ответа. Да и что было отвечать. – Можно, я ещё у тебя попью? – голос был уже не такой хриплый, как днём.

– Конечно, – ответил я и отдал ему баклагу, – пей, сколько хочешь, – на самом деле мне было жаль питья энтов. Путь предстоял долгий, и кто мог знать, попадётся ли в пути пища, но раз уж я остался, то нельзя было ему отказать. – У тебя есть огниво? Я бы костёр развёл.

– Не надо огня, – Гхажш прихлёбывал из бутыли мелкими, короткими глотками, – видно далеко. Есть хочешь?

– Пожевал бы, – сказал я. Не потому, что хотел есть, – питьё энтов очень сытная штука, – но когда три дня подряд только пьёшь, хочется что-нибудь положить на зубы.

Гхажш запустил руку под буургха, порылся там и вынул маленький берестяной стакан.

– Больше нет ничего, – сказал он, – только это.

Я опасливо покосился на туесок, пахло резко и непривычно.

– Не боись, – усмехнулся краешками губ Гхажш, – это тёртые орехи с горным мёдом и травы разные. Мы это едим, когда долго бежать приходится. Только ешь немного, и водой обязательно запивай.

Немного – это он мог бы и не говорить, там было меньше одной трети, и стаканчик был мал. Я осторожно запустил палец внутрь, собрал со стенок несколько капель вязкой зеленоватой массы и лизнул. Вкус был скорее горький, чем сладкий, но приятный. Я сидел неподалёку от Гхажша на свёрнутом буургха, слизывал с пальцев зелёную массу, прихлёбывал водой и размышлял, как мне понимать это «долго бежать». Означало ли оно, что до сих пор орки подолгу не бегали? Потому что этой, совсем непохожей по вкусу на мёд, штуки я до сих пор не пробовал. Или мне её не давали, как слишком ценный продукт?

Увлечённый раздумьями, я не заметил, как «ценный продукт» закончился. Мне стало стыдно, Гхажш просил не есть много, я повернулся к нему, намереваясь попросить извинения, и почувствовал, как внутри меня становится нестерпимо жарко. Словно кто-то раздувал во мне неукротимое пламя. Казалось, что кровь сейчас вскипит, и красный пар прорвёт кожу. Сознание затуманилось, а налившиеся, переполненные кровью глаза почти ничего не видели в окружающем багровом тумане. В ушах гулко, заглушая всякие звуки, стучало, и каждый удар отдавался в голове, причиняя жгучую боль.

Я смотрел на Гхажша, пытаясь понять, зачем он отравил меня. Он, опираясь на руки и стараясь приподняться, что-то кричал. Рот Гхажша открывался в немом, неслышимом для меня, крике, и мой полусгоревший рассудок, изо всех сил удерживающийся над поверхностью бушующего в голове пламени, понял, по губам прочёл: «Двигайся!!! Двигайся, дурак!!! Шевелись!!!» С трудом, будто ломая собственные кости, я двинул тяжёлой, налитой расплавленным свинцом, рукой. Движение другой руки далось ещё труднее. А немые, рвущиеся в крике, губы требовали: «Вставай, малой! Вставай! Двигайся!» Я поднимал себя медленно, словно гору волок на плечах. Цеплялся за бугорки и трещинки в валуне восковыми, плавящимися от каждого движения пальцами. Голова уже отказалась соображать, и только через глаза в спрятавшийся от нестерпимого жара разум проникало: «Давай, малой, давай! Делай что-нибудь! Хоть что-нибудь делай!» Меня повело в сторону, я еле успел переступить плохо слушающимися тяжёлыми ногами, и кто-то ехидный внутри головы насмешливо сказал: «Как корова на льду!» И пропел тонким скрипучим голоском дедушки Сэма: «А корова прыг-скок!» Ноги неуверенно переступили три шага. «А корова в лужицу прыг-дрыг!» И ноги сами повлекли меня вокруг валунов, приплясывая и привычно подлаживаясь под слова простецкой песенки. «А корова пьяная вбрызг-вдрызг! – задорно продолжил голосок в моей голове. – Влево шаг и вправо шаг, прыг вперёд и скок назад!» И понеслась! Жаль, что никто из хоббитов не видел той брызги-дрызги!