Никос Зервас - Кадеты Точка Ру

Сахарский ещё раз перечитал письмо, наслаждаясь тем, как грамотно всё сделано. Стиль — настоящий, суворовский. Именно таким языком русский генералиссимус писал своей дочурке.

Вот как интересно получается. Раньше думали, что Суворов просто гениальный полководец, а оказывается, сущий расист, человеконенавистник, чудовище! Душитель Польши, палач Поволжья и Яика, безжалостный бульдог Императрицы Екатерины. Сахарский улыбнулся, бережно вложил письмо обратно в кожаную папочку и, поморщившись, посмотрел в окно броневика.

Каньон проспекта заполнялся гарью. Стояли безнадёжно, начали глушить двигатели — из машины не выйдешь, можно угореть.

— В выходной день, п-пень! Это ж ухитриться надо, г-гады! В такую пробку! — рычал водитель, жирный охранник с кобурой на бедре. Докурив очередную сигарету, скрипнул жёлтыми зубами и, крутанув руль, двинул через встречные полосы — в переулки.

— На эфир опоздаем… Надо объезжать по Будюкинской! Небритый, утомлённый бессонницей историк Сахарский сидел рядом с водителем. Прижимал к животу кожаную папочку, с раздражением глядел сквозь бронированное мутное стёклышко. Сахарский решил лично отвезти Уроцкому заветное письмо. Он слишком ценил свой труд, свой талант — чтобы доверять сокровище какому-то курьеру! Впрочем, путешествие затягивалось.

Бывают калечные, юродивые дни: весь мир задаётся целью довести тебя до белого каления! С утра зацепилось и поползло: сломался тостер, закончился «Беломор». Хотел успокоиться — пришлось раскурить сигарету. Теперь пошлые московские тараканы путались под ногами: вы думаете, на Будюкинской было свободно? Куда там! Забита под завязку, да всё какие-то пикапы с рекламными картинками на боках — мигают аварийками, раздражённо сигналят, коряво паркуются на тротуарах.

— Да откуда вас? Да чтоб вас! — скрипел зубами водитель. Машина увязла среди расписных малолитражек. Потеряв терпение, инкассаторский бронемобиль взревел и вырвался в переулки.

— Срежем дворами! Здесь близко, — процедил сквозь зубы водитель, уже багровеющий.

Едва свернули в переулок, началось непонятное. Внезапно, как вспышка, возникла на дороге женщина в белоснежной оборванной хламиде, капюшон на лице… Сахарский вздрогнул: зелёные волосы вьются по ветру, узкие руки расписаны змеями! Водитель дёрнул рулём, шарахаясь от привидения, вылетел на тротуар. У Сахарского расширились глаза: он уже увидел впереди нескольких с топорами. Они двигались наперерез.

— Что? Это засада? — онемевшими губами шевельнул историк. Двадцать, а может быть все сорок человек в чёрных одеждах, с обнажёнными блистающими клинками вышли из-за мокрых кустов. Впереди шагал, с боевым цепом наперевес, худощавый главарь, похожий на подростка, в чёрном венце и железной маске.

Водитель ударил по газам: броневик с грохотом, сбивая мусорный бак, нырнул мимо вооружённой толпы в полутёмную арку.

— Здесь проскочим! — прохрипел вспотевший водила.

В этот миг жаркой очередью загрохотало: по машине, по колесам. Сахарский подпрыгнул, ударился в потолок седеющим ёжистым теменем. Водитель повис на руле, круто выкручивая набок.

— Стреляют, стреляют! — завопил Сахарский, вцепляясь водителю в плечо. Вокруг трещало и хлопало. Сахарский слышал, как броня звенит от свинцового града.

— А-а, мять-пропадать! — водитель с разбухшим лицом кинул машину через зелёный заборчик, сминая песочницу, в заветную тёмную арку: прочь из-под обстрела, на проспект!

Едва успев отскочить, побледневший человек в форме дорожной инспекции залился свистом, но водитель броневика, матерно хрипя, выруливает наперекор всему! Вот вам! Ушёл, вырвался! Едва не чиркнув бампером по милицейской машине с мигалками, вылетел на светлую просторную магистраль. Совершенно пустую.

Далеко позади истомлённо рычит перекрытый гаишниками проспект. В ужасе смотрят люди с полосатыми палками. Машут руками на жёлтую машину, налетевшую сбоку, из подворотни. В небе над пустынной дорогой движется милицейский вертолёт. А впереди…

Зарево огней! Точно бешеный поезд, с воем и ужасом, налетел и ударил бронированным ураганом президентский кортеж! И первым же страшным, налитым чудовищной силой джипом заметавшуюся инкассаторскую машину отпихнуло к обочине.

— В-всем выйти из машины! Р-руки на голову!

Мимо, небрежно вильнув, со свистом проносятся длинные «Пулманы» с флажками. Летят усатые, поросшие седыми антеннами космической связи лимузины. В лёгком шоке дивятся из окон ядерные адъютанты, генералы безопасности, автоматчики и переводчики на странную измятую машину, притёртую к обочине. Это же банковский броневик! Да что он здесь делает на зачищенной магистрали? А что если не деньгами набит, а взрывчаткой?!

— Открыть двери, я сказал! — ревут мегафоны. Пулемёты выпучивают стволы из раскрывшихся дверей джипа, лица бойцов бледны и суровы: проклятая машина, должно быть, начинена гексогеном.

— Ор-ружие н-на землю! На землю, быстр-ро!

Редкие прохожие таращат глаза с тротуара. Из окон домов глядят пенсионеры, качают головами. Горбатая нищенка обернулась и глядит из-под платка. Сахарского вырвали из броневика, неловко задели головой об капот. Толстый охранник, извиваясь, кричал:

— Целая банда, с топорами! Нас обстреляли! В переулке! Красного, бредящего, его уложили лицом в мёрзлый асфальт. Когда выяснилось, что в броневике нет никакой взрывчатки, разрешили подняться на ноги. Ещё десять минут сотрудник службы безопасности «Лямбда-банка» объяснял, зачем ему понадобилось на полной скорости, едва не расквасив патрульную машину, вылетать из переулка наперерез президентскому кортежу.

— Да кто тебя обстреливал? — недоумевал кремлёвский сотрудник, расхаживая вокруг банковской машины. — Ни одной вмятины в корпусе!

На тротуаре собиралась толпа.

— Дяденьки-буки плохо себя вели! — объяснил солидный пенсионер перепуганной внучке.

По счастью, камер пока не было, никто не приставал с вопросами. Только худая, горбатая нищенка в тёмном платке, шлёпая калошами, подошла ближе. С любопытством разглядывала Сахарского, который дрожал как осиновый лист.

— Бабушка, проходите, не мешайте! — ласково попросил дюжий офицер безопасности, снимавший с руки Сахарского дактилоскопические оттиски.

— Сынок, ить енто чеченцы, да? — поинтересовалась старуха. — Ох-хо-хо, горюшко-горе!

— Пы-пошла вон, старая, — пробормотал бледный как смерть историк Сахарский.

— И нашто только ты, милок, в террористы подалсси? — жалостно качая головой, проскрипела старушка. — Такой анчилигентный мушшина! Признавайся, анчихрист, пошто хотел президента подзорвать?