Валентин Маслюков - Жертва

И представить только: рядом, за тонкой перегородкой, Асакон в руках бестолкового болвана, здесь — раскрытые «Дополнения». И что? Ничего! Видит око, да зуб неймет. И надо ведь ожидать появления хозяина. Зачем-то он выставил на окна свечи.

Золотинка безнадежно оглядывалась, когда послышался явственный и близкий шорох. Шуршание. Нечто вроде равномерного постукивания. Занавеска колыхнулась, будто ее толкнули пальцем, затрепыхала… Не дожидаясь дальнейшего, девушка бесшумно вскочила и скользнула за кровать, в полумрак, где можно было стать за отдернутый к стене занавес.

На окне продолжалась неясная возня, потом что-то провалилось вниз, послышался частый шаг маленьких лапок. Шум производила черно-белая с длинным хвостом птица. Сорока. Золотинка не оставила укрытия и задвинулась еще глубже — в жилище Рукосила, обладателя «Новых дополнений», естественно было ожидать необычных поступков и от сороки.

С досадливым стрекотанием птица подпрыгнула к запертой двери, стукнулась клювом о косяк и опрокинулась. И тогда истукан, так долго терзавшийся нерешительностью, рванул посильнее — засов отскочил вместе с куском расщепленной доски.

В проеме заблестели кастрюльные бока. Помедлив в полной неподвижности, особенно впечатляющей после решительного вторжения, истукан возвратился вспять и, не мешкая, явился с железной клеткой, в которой сидела точно такая же сорока. Суетившаяся на полу птица впрыгнула на клетку, болван осенил их своей лапой — сверкнуло желтым. Еще сорока подпрыгнула, отчаянно трепыхнувшись крыльями, чтобы кувыркнуться через голову — из пустоты выпала грузная женщина, тяжело ухнул пол.

— У! Куда в омут! Колено! — черным словом взвыла она, приседая и жмурясь, и похлопала ногу — видно, неудачно приземлилась.

На удивление дородная птица! Непомерно большой вырез цветастого платья обнажал смущавшие необъятностью плечи. На затылке у дебелой сороки, совершенно скрывая волосы, так что раздавшееся вширь лицо представлялось таким же голым как плечи, держался огромных размеров чепец — вроде расшитого шнурами пня.

Истукан, задержанный у порога, выказывал между тем намерение пройти в комнату, где чуял Золотинку. Но и на этот раз медный человек был обескуражен самым жалостливым образом!

— Куда, чурка, лезешь! — вскинулась на него сорока-оборотень. — Дверь-то чем тебе не понравилась, зачем ломал? И тоже ведь зенки вылупил — мочи нет! Ну тебя совсем, в омут!

Обладательница необъятных плеч схватила со шкафчика плеть и, не чинясь, заехала в медную рожу толстым концом рукояти. Чем и ошеломила истукана — до такой степени, что он остановился. А сорока с чисто человеческим остервенением принялась его лупить, все норовя по глазам да по глазам, по зенкам его медным, по буркалам!

— Пошел прочь, вон! — вскрикивала она с той отчаянной храбростью, с какой, имея в руках хворостину, нападают на озадаченного быка. — Фу! Медная башка! Лоботряс! Фу! Пошел!

Под градом обидных, но едва ли чувствительных для медной башки ударов истукан замедленно обратился вспять, унося и клетку. Сорока вытолкала его за порог и захлопнула дверь. Тотчас, отставив толстый зад, она крикнула в щербатый пролом:

— Управы на тебя нет, медный недоумок! — И потом уже спокойнее повернулась к Золотинке, обратилась в покрытый мраком конец комнаты, где затаила дыхание девушка, и сообщила: — Как посмотрю — жуть! Поди узнай, что у него на уме.

С тем же самым, наверное, представлением — что смотреть бесполезно — она глянула мимоходом «Новые дополнения», и книга не задержала ее внимания. Ведьма повернулась к Золотинке, чтобы слабеющим голосом протянуть:

— Хозя-и-н… хозя-я-ин… это я, верная Торчила прилетела. Крылышками, крылышками — и прилетела. — Она помахала кистями рук, изображая нежный, превыспренний полет. Лицо сбежалось сладостной гримасой, подаваясь вперед к пленительному видению — то есть к все той же упрятанной за кроватью Золотинке — сорока любовно зачмокала губами, подводным таким движением повела полные руки и после нескольких дополнительных шажочков принялась рассыпать в пространстве звучные поцелуи.

Не предназначенные для посторонних томные ужимки оборотня могли бы изрядно озадачить неподготовленного наблюдателя, да не Золотинке-то было судить влюбленную женщину! После свидания на скале она пребывала в нравственном оглушении, не оставлявшем возможности для нелицеприятных суждений. В сплошном ознобе, она не судила, а только чувствовала — лихорадочно чувствовала. Медоточивые проявления нежной сорочьей души отозвались у Золотинки судорожным комком в горле — давала Торчила к тому повод или нет! А толстая сорока, прикрыв веки, плыла по комнате, пока не наткнулась на кровать и не опрокинулась в нее с бессильным стоном; живот колыхнулся, чепец съехал набок.

— О-о! — выдохнула она в изнеможении. — О, властитель! — Уронила руки в перину и в скором времени, поворочавшись, сомлела.

Расслабленная душой, Золотинка мешкала, сама не зная, чего ждет, когда оконная занавеска всколыхнулась со стороны реки и в комнату ввалилась еще одна сорока. С сердитым стрекотанием птица заметалась среди препятствий, а потом взмыла на живот Торчиле, которая испуганно очнулась:

— Сестрица! Сестрица прилетела! — окликнула она истукана.

Таившийся за порогом болван явил свои медные стати и показал клетку, еще одну клетку с еще одной сорокой. Все произошло как в прошлый раз: сверкнул Асакон, судорожно взмахивая крыльями, оборотень кувыркнулся через голову и на пол выпала тощая черная старуха.

— Так-то ты служишь хозяину, сестрица! — язвительно выпалила Колча. Ибо это и была Колча — только что прилетевшая сорока, Золотинка сразу ее признала. — Чуха ты, свиное рыло!

Если Колча, едва явившись, усмотрела в своей сестрице известное сходство со свиньей, то и сама тогда уж не вправе была рассчитывать на снисхождение: осевшие кольцом вокруг морщинистой шеи складки капюшона, многоярусные черные одежды Колчи Торчила, обладай она воображением, могла бы уподобить обиталищу червеобразного существа в тот самый знаменательный миг, когда из обиталища, как из кокона, явилась на слабой шее голова. Ничего этого, однако, Торчиле на ум не взошло, она оправдывалась:

— Соснула, я сестрица. Так сладко!

— С каких же это ты трудов соснула?

— Сто верст, почитай, без малого!

— Это Ахтырка-то сто верст?! С каких пор? Полно вздор молоть.

— Ах, что б тебя! — непоследовательно взъярилась тут Торчила. — Куда лезешь?! Ну его, не пускай! — Улучив истукана в намерении приблизиться, Торчила швырнула в медную рожу подушкой. — Пошел вон! Экая мерзость ведь! Тьфу! — замахала она руками и не успокоилась, пока не вытолкала медлительного болвана за порог.