Валентин Маслюков - Жертва

Золотинка молчала, поневоле признаваясь, что человек. Она едва сдерживала желание бежать и понемногу поднималась к перевалу. Икры и бедра гудели еще от прежнего подъема — полверсты вверх, но Золотинка не замечала этого, неспешно попрыгивала через рытвины, слушая лишь то, что за спиной.

Противно взвизгнула рядом стрела, раздался внезапный топот — сечевики бросились в погоню. Больше уж нечего было тянуть — Золотинка пустилась испуганной ланью. Единым духом взлетела она на перевал и, легкая на ногу, помчалась вниз и вниз, выбирая темные травянистые ложбины. Увешенные воинственной сбруей, сечевики неистово громыхали и топали, они плохо поспевали за девушкой, но Золотинка не зарывалась и не летела во всю силу, опасаясь наскочить в темноте на яму.

А сечевики топали в полный мах, по-лошадиному, и отрывисто матерились на бегу, обещая такие напасти и беды, что лишь подстегивали беглянку. Золотинка неслась, легко касаясь земли, — все под уклон, на догорающее небо. Трудно было остановиться, придерживать нужно было себя, а не гнать. Один из преследователей был тут наказан за несдержанность чувств и выражений: споткнулся и грохнулся наземь с бранью. Погоня во мраке за ускользающей тенью сводила всю свору с ума, приостановившись, разбойники помчались с новым остервенением, осатанело топая.

Так продолжалось, наверное, с шестую долю часа. Золотинка разумела, что бежит вдоль обрыва, но под уклон. Справа обозначились косогоры, поневоле приходилось забирать левее, к реке, и вскоре девушка увидела ее внизу в ночном блеске, увидела созвездие костров по всему берегу. Здесь был уже не обрыв, а откос, крутой, но вполне доступный. Золотинка свернула и поскакала вниз, попадая обеими ногами сразу. Она держала ноги плотно, ступня к ступне, чтобы не напороться на какую дрянь, и так с головокружительной быстротой сыпалась размашистыми прыжками, забирая теперь назад влево, наискось по склону дресвы и песка. С оголтелым воем не отставали за ней сечевики, не понимая уж, наверное, зачем и куда несутся.

Лязгали сабли, грохотали щиты, вой, крик, сыпались из-под ног камни — не было надежды остановится — никому! Все неслись, скорее уже падали на темную гряду зарослей внизу, на колючки, на дубовое криволесье. Золотинка резко меняла направление, откладывая петли, чтобы придержать сногсшибательное падение, и тогда у тех, кто сыпался сверху возникал соблазн перехватить добычу, бросившись по прямой вниз, что было, на самом деле, не возможно из-за крутизны склона. В запале погони кто-то из сечевиков ринулся наперерез и, тяжело просвистев перед Золотинкой, покатился кубарем, неимоверно лязгая при всяком обороте через голову. Сверзившись так без задержки шагов сорок, он хряснулся о черный куст и завис, переломав ветки. В то же мгновение промчалась мимо и Золотинка.

По стану поднимался переполох, в зарослях кликали часовые. И Золотинка, отчаянно хватаясь за кусты, держала на крик прямо к ратникам, которых можно было уже видеть. Она успела крикнуть «сечевики!» ратники ощетинились, а Золотинка промчалась мимо них на тропу. Здесь только она умерила бег, но вовсе не остановилась, продолжая кричать «сечевики!» как только различала людей — за это ее не трогали и не принимали в копья, что очень могло случиться.

Берег пришел в движение, люди метались у костров, хватая оружие. В огонь кидали охапки хвороста, чтобы озарить округу; повсюду мелькали факелы. Безоружных гребцов сгоняли ближе к воде. Золотинка увидела корабли и насад Рукосила, который легко было признать по двойной мачте — передняя для прямых парусов, задняя, тут же вплотную, для косых. Задыхаясь, Золотинка крикнула «сечевики!» и промчалась по сходням. Часовые, державшие растревоженных гребцов, потерялись.

— Эй, — крикнули ей. — Не велено!

Другой сказал:

— Это Септа, принцесса!

— Какая Септа! Не велено. Стой, назад!

Дыхания не было отвечать. Золотинка толкнулась в дверь кормовой надстройки — заперто. Быстро пересекла палубу и приметила на черной реке отсветы. Нужно было только перегнуться через ограждение, чтобы найти внизу под собой озаренный огнем квадрат окна.

— Конюший Рукосил! Сударь! — позвала Золотинка, судорожно отдуваясь.

Часовые спешили остановить девушку. Не имея терпения — хотелось жить и любить, умереть хотелось — немедля! — возбужденная до лихорадки, Золотинка перекинулась через поручень, скользнула по обшивке борта и попала в открытое окно. Ногами она сбила свечу, что стояла на подоконнике, и не мешкая, просунулась внутрь, в комнату. Упавшая рядом свеча погасла.

На палубе слышался топот:

— Где она?

— Но это Септа, я говорю тебе, принцесса!

— Что Септа!

Золотинка сипло дышала, не подавая голоса. Грудь вздымалась, ноги деревянные, во рту сухо, обожженные ветками ладони горели.

Часовые что-то еще толковали над головой, но много тише, как бы смирившись с исчезновением принцессы. Кажется, они попробовали запор…

На палубе стихло, слышались далекие голоса, наверное, с берега. Золотинка мало что различала вокруг себя, разве что светлую щель двери в смежное помещение. Неясный скрип где-то в недрах насада… И вдруг отчаянный, как вскрик помогите! стрекот, которому вторили уханье, клекот — несдержанный птичий гомон над самым ухом. Впору было шарахнуться, да Золотинка не знала куда. Подвинувшись в темноте, она нащупала тонкие железные прутья… клетка. Их было тут несколько, одна над другой. Стало понятно, откуда происходила эта вонь — устойчивый запах курятника.

Разбуженные птицы метались, шуршали крыльями, но можно было разобрать теперь и нечто иное, не годное для курятника: отчетливый скрежет, напоминающий одновременный поворот двух десятков ключей в двух десятках ржавых замков. Золотинка повернулась на шум и насторожилась.

Замки попались, как видно, неподатливые, потому что скрежет повторялся опять… И можно было уже усомниться, найдется ли на всем насаде столько замков и столько ржавчины, чтобы создать этот несносный шум, когда тот, кто проворачивал ключи, устал от своего занятия и ударом ноги распахнул дверь.

Человек, что заслонил собой озаренный задним светом проем, тускло поблескивал — рука и бок, неестественно круглая голова почти без шеи. Переступив порог, пришелец застыл с невозможной, не свойственной живому существу неподвижностью, опущенные руки оцепенели. Голову повернул — скрипнула не смазанная шея. И невозможно было разглядеть глаза — все покрывала тень. При том же очень тонкий, преувеличенно тонкий перехват, как будто у пришельца не было живота. И совсем не имелось одежды.

Стоило пришельцу ступить еще шаг, медлительный и жуткий, как бок его засверкал всеми оттенками тускло-красного, вроде начищенной медной кастрюли… Да так оно и было! Пришедшая в движение кастрюля. Угадывалась даже грязноватая прозелень в укромным местах, где ленится пройтись песочком хозяйка. Хорошо обозначился круглый, как перегонный куб затылок и застывшие черты невыразительного лица — этой нечеловеческой образины с не чищенными глазами без зрачков.