Светлана Крушина - Всё могут короли

Тармил молча сделал приглашающий жест в сторону двери. Повинуясь ему, щелкнул замок, и дверь медленно отворилась. Эмиль удивленно поднял брови, но промолчал и вышел в коридор.

Ранее апартаменты, в которых разместили Туве, принадлежали принцессе Алмейде. Но она не навещала столицу с тех пор, как потеряла старшего сына, — вот уже восемь лет, — и ее комнаты всегда пустовали. Эмиль распорядился, чтобы их поддерживали в приличном состоянии, но все равно в них заводилась пыль, сырость и плесень, и вид у них был нежилой. Когда в Эдес привезли скаанскую принцессу, Тармил убедил сенешаля отдать эти комнаты ей и трем ее служанкам.

У дверей застыли два стражника в доспехах и при оружии. Мимо них Эмиль прошел, усмехнувшись — какие предосторожности ради хрупкой девушки! Впрочем, в таком деле лучше переусердствовать. Его адъютанты знали, что с Туве ничего не должно случиться, и устроили все наилучшим образом. Молодцы мальчишки!

Стражники отсалютовали императору мечами и распахнули перед ним двери. Эмиль вошел в комнаты, в которых провел многие часы своего детства вместе с братом, сестрой и матерью. Три молоденькие скаанские служанки, занятые раскладыванием разноцветных мотков шерсти по маленьким корзинкам, при его появлении подскочили с мест и присели в низких реверансах. Пряжа при этом соскользнула с их колен и пестрым ковром устлала пол.

— Уйдите все трое, — бросил им Эмиль на всеобщем, и девушки поспешно упорхнули, побросав рукоделие. Вряд ли хоть одной из них пришла мысль о том, что неприлично их госпоже оставаться наедине с молодым мужчиной, хоть он и император.

Следующие две комнаты были пусты. Эмиль медленно прошел через них, отыскивая взором детали, которые могли что-то рассказать об их нынешней хозяйке. Таких деталей было на удивление мало. Каким-то образом Туве умудрялась не оставлять отпечатка своей личности на тех предметах, которыми пользовалась.

В самой дальней комнате, с большими наборными окнами, стояла рама с натянутым на нее куском синей ткани. На ткани уже можно было различить контуры и уже готовые отдельные элементы будущего рисунка: чернокудрый рыцарь с поднятым кверху мечом сражается с неким огнедышащим чудовищем, а за поединком, укрывшись за деревом, наблюдает девушка. Рыцарь был очень похож на Вернера.

Перед рамой, склонив к вышивке бледное лицо, сидела Туве. Ее руки легко порхали над натянутой тканью, брови сосредоточенно сошлись на переносице, как будто она решала какую-то невероятно трудную головоломку. Бесшумно вошедший Эмиль остановился в дверях и некоторое время любовался ею, прислонившись к дверному косяку. Картина была восхитительная; подобно меду, она услаждала его сердце. Потом, наконец, Туве заметила его. Она вздрогнула и еще ниже склонила лицо. Хотя она не повела в сторону Эмиля и бровью и вообще не дала понять, что ее как-то задевает его присутствие, в комнате повисло ощутимое напряжение.

— Здравствуй, Туве, — больше не таясь, Эмиль подошел, встал за ее спиной и чуть наклонился над вышивкой. — Прекрасная работа! У тебя очень тонкий вкус.

Ответа, как всегда, не последовало, а вот напряжение заметно возросло. Игла в пальцах Туве так и мелькала туда и сюда, прокалывая ткань.

— Я заехал ненадолго, — продолжал Эмиль, — и не мог уехать, не повидав тебя.

Во время разговоров с Туве его не оставляло ощущение, что он теряет разум. Возможно, так оно и было: способность мыслить логически и прислушиваться к голосу разума покидала его, не говоря уже о способности сохранять подобающие властителю империи достоинство и гордость. К тому же, Туве была единственной женщиной, при взгляде на которую у него начинало сосать под ложечкой.

— Ты снова не хочешь даже посмотреть на меня?

Он еще ни разу не опустился до мольбы, но чуял, что скоро это произойдет. Присутствие Туве в одном с ним пространстве действовало на него странным и страшным образом: временами он почти терял себя. Но избавиться от потребности видеться с ней было все равно что освободиться от пристрастия к опиуму. Эмиль никак не мог перебороть себя.

Он наклонился ниже и заглянул Туве в лицо. Какие холодные, чистые, прекрасные черты! Его завораживала именно эта холодная чистота, ее недоступность. Красота — банальна и доступна, в этом Эмиль, не ограничивающий себя в количестве любовниц, убедился давно. Привыкнув к окружению самых красивых женщин, он уже не находил ничего особенно волнующего в красоте как таковой.

Не удержавшись, он коснулся пальцами ее щеки. Кожа, на вид напоминающая холодный молочный камень, на ощупь оказалась нежной и гладкой. От его прикосновения Туве вздрогнула, уколола палец иглой и отдернула руку. Эмиль стремительно схватил ее узкую ладонь и поднес ее к губам. Не сопротивляясь, красавица застыла в ледяной неподвижности, выпрямив спину. Никогда, кроме того первого раза, той встречи в замке ее отца, она не противилась никаким его действиям.

Ладонь была холодная и как будто неживая. Холодный шип кольнул Эмиля в самое сердце, он отпустил ладонь и медленно сказал, заходя Туве за спину:

— Ты вздрагиваешь! Ты и знать меня не хочешь. Ладно. Только имей в виду, что к алтарю Травии я тебя все-таки поведу, и произойдет это в скором времени. Так что советую тебе начать обдумывать фасон свадебного наряда уже сейчас, — холодный и равнодушный тон давался ему нелегко; совсем не так ему хотелось бы говорить с Туве. — Подозреваю, что я не мужчина твоей мечты… Но послушай, Туве, если ты не хочешь этой свадьбы — у тебя есть возможность все изменить. Если ты меня ненавидишь, если я тебе так противен, что ты не желаешь смотреть на меня и с трудом выносишь мои прикосновения — скажи мне это. Скажи словами! Можешь даже располосовать мне своими коготками лицо, — я знаю, ты вполне способна на это; я испытал на себе силу твоей ярости, — покажи только, что тебе не все равно.

Молчание. Эмиль хотел надеяться, что ей не все равно, что молчит она не из-за равнодушия, а из-за гордости. Ведь если допустить, что в Туве действительно умерли все чувства, то это… это просто ужасно. Что тогда делать, Эмиль просто не представлял. Ему страстно хотелось вытащить наружу из Туве хотя бы какое-нибудь чувство, пусть это будет ненависть, лишь бы она стала хоть немного походить на живую женщину, а не на ледяную куклу. Но временами он чувствовал себя бессильным свершить это, а бессилье, в свою очередь, вызывало в нем ярость. Он привык сам себя считать всесильным.

— Ты испытываешь мое терпение, — шепнул он угрожающе, склонившись к ее уху, и положил руки на ее шею. По сравнению с его огромными ладонями ее шея казалась по-детски тонкой и хрупкой. Он мог бы сломать ее одним движением пальцев. — И рискуешь вызвать мой гнев. Ты слышала уже от кого-нибудь, что в гневе я страшен? Так это правда. Не боишься?