Марина Ли - Школа Добра

Я хотела возмутиться по поводу такого пренебрежительного обращения, но вместо этого только хихикнула глупо.

Директриса подняла голову от бумаг и улыбнулась Виногу:

– Мальчик мой, давно тебя не видела!

– Сними, – произнес Александр, и посмотрел на женщину хмуро.

– Я не могу, – Иза Юрьевна откинулась в кресле. – Ты же понимаешь, девочки готовились, информацию собирали, заклинание плели... А ты говоришь, сними! Что я, по-твоему, своим студенткам скажу?

– Хоть мне-то не ври! – поморщился Александр. – Я же вижу, что твои студентки тут не при чем!

Их темнейшество отбуксировало нас с Авроркой к маленькому диванчику.

– Тут посидите пока.

– А что мне за это будет? – дружно поинтересовались мы с Могилой, но Александр только рукой на нас махнул.

– Ба, зачем?

Иза Юрьевна вышла из-за стола, подошла к их темнейшеству и нежно его по щечке потрепала.

– Малыш, ничего личного. Это традиция... – и плечами пожала. – Не переживай... К утру все развеется и без меня. Ну, что ты, как не родной, иди сюда.

Александр уклонился от объятий, неделикатно сдернул меня с диванчика и толкнул вперед.

– Не развеется!.. – прорычал зло. – Посмотри на нее.

Директриса окинула меня равнодушным взглядом.

– И? Я на нее уже насмотрелась за неделю.

– Не так посмотри, – рявкнул Александр и потряс меня за плечи, как куклу. Я возмутилась? Нет. Я только улыбнулась радостно.

Иза Юрьевна снова глянула в мою сторону. Раздраженный взгляд быстро стал изумленным, затем недоверчивым и, наконец, испуганным.

– Но я ведь... Как?

Что они там увидели? Я опустила глаза, проверяя, в порядке ли платье. Нормально все, только лиф можно было бы немного ниже опустить, потянула за края декольте и услышала, как застонал Александр, а Иза Юрьевна охнула.

– Как ты могла, ба?! – возмутился Виног.

– Я не заметила.

– ЭТО можно не заметить? Ты смеешься?

Директриса ничего не ответила, внимательно изучая мою нескромную персону.

– Если бы ты ей все объяснил...

– Как? – Александр всплеснул руками, по-шутовски поклонился и произнес:

– Меня к тебе тянет? Или, может, ты так сияешь, что я слепну? Или, может, я хочу... черт! Ей шестнадцать лет!

Кому это шестнадцать? Мне? Ну, да, мне.

– Шестнадцать лет и уже почти четыре месяца, – кивнула я и обворожительную улыбку Александру послала.

– Не снимешь? – проворчал Виног, а Иза Юрьевна только головой качнула.

– Уже не получится... Все так переплелось, что можно только хуже сделать. Другая девочка к утру сама в себя придет, а эта... Ну... дня два или три?

– Два или три... – повторил бездумно, вздохнул и произнес неожиданно грустным голосом:

– Два или три дня под заклинанием суккуба? Это... Знаешь, я все время думал, что узко смотрю на проблему. Что не хочу прислушаться к твоим словам. Что маме не верю, раз и навсегда приняв сторону отца. Что надо, в конце концов, быть взрослее, отбросить детские обиды и вернуться.

Иза Юрьевна нерешительно улыбнулась и подалась вперед, прижав руки к груди.

– Но вы снова и снова все портите! – почти выкрикнул Александр. – Ваши традиции, ваши методы, ваши игры, ваши привычки... Это все не мое, ба! Я так не могу!

– Милый...

– Скажи маме, что нет. Не теперь, теперь уже, наверное, никогда... – и отвернулся от директрисы.

– Прости, – еще раз повторила она. – Если бы я знала...

– Это ничего не меняет. Вместо нее была бы другая. Как были до нее и будут после, – Александр заправил мне за ухо прядку волос и по носу легко щелкнул. Я просто млела.

– Что ты будешь делать? – спросила Иза Юрьевна.

– То, что должен, – я не успела заметить, какое заклинание плетут пальцы Винога, потому что тонула в его глазах, когда же он поднял руку с готовой сонной петлей, предпринимать что-то было уже поздно.

– Спи, – выдохнул Александр, и я, проваливаясь в сон, подумала с сожалением о том, что коварный обманщик, кажется, все-таки не собирается меня целовать.

***

Жарко. Душно. Тяжелые веки прикрывают запорошенные песком глаза. Пересохший рот раздирается в попытке захватить немного ускользающего воздуха, дрожащие пальцы разрывают одежду. Кожа болит. Не дотронуться. Словно все тело один сплошной ожог.

Жарко.

Кто-то хрипит надсаженным голосом и стонет, не переставая ни на секунду:

– Пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста...

Больно. Мышцы сводит судорогой так, что измученное тело выгибается дугой и, кажется, хрустят суставы. И снова:

– Пожалуйста! Мамочки...

А затем шепот, ласкающий слух и успокаивающий нервы:

– Маленькая моя, потерпи. Уже почти все. Уже совсем скоро. Еще немножко. Я обещаю.

И влажное шелковое прикосновение к горящему телу. Так хорошо. Проваливаюсь в прохладную ванну и забываюсь на какое-то время.

...что такое время? Это вечность. Бесконечность и белые снега, ледяная пустыня и морозный воздух не дается, больно щиплет нос и студит зубы. Не чувствую пальцев, не вижу ничего. Так холодно. В голове маленькие кровавые человечки танцуют танец смерти. Бей барабан! Бей! Громче, чтобы не слышать этого плача и хриплых стонов. Чтобы не глохнуть от срывающихся с шепота на крик слов:

– Надо было сразу сказать! Она моя дочь!

Хорошо быть чьей-то дочкой. Маленькой принцессой, которую все любят и носят на руках. Принцессы не сипят хрипло и не умирают от боли, когда из тела невидимый палач вытягивает все жилы.

– Я виноват! – и в ласковом голосе дрожат слезы.

Не надо. Не трогайте. Он... Хриплю, пытаясь вспомнить, как звуки превращаются в слова. Все без толку.

– Ты просто мальчик, который...

– Я думал, вам нет до нее дела! – слова кровоточат в ушах виной и сожалением, не мучайте его! – А я... а мне... я не могу... без нее.

Я не могу... Оставьте... Кто-нибудь...

– Дети, вы остаетесь детьми, даже когда считаете себя взрослыми!

В голосе ирония и тоска. И слышится тяжелое дыхание, а потом сквозь толщу слез долетает:

– Пусть так! Только сделайте что-нибудь. Ей же больно.

Я знаю о боли все. От нее мутится в сознании и пересыхает в горле. И пить... так хочется пить...

– Ты молодец, все сделал правильно. Она...

Тону. В воздухе не осталось воздуха. Одна вода. Захлебываюсь. Глохну. Я, кажется, умираю...

...совершенно точно умираю, потому что живому человеку не может быть так упоительно хорошо. Головокружительно. Когда сердце с дыханием наперегонки, а пальцы покалывает, и снова скручивает все тело и восхитительно выгибает дугой. До дрожи.

– Маленькая моя! Такая нежная... – незамысловатый шепот горяч, он сводит с ума, как трепетные прикосновения ласковых рук, как губы твердые и беспощадные. – Скажи мне... скажи...