Наталья Васильева - Черная Книга Арды

— Иринэй…

— Разве Смертные — не твои дети?

Он промолчал.

— Тано, скажи… а вернуться можно? Если уйдешь за Грань?

— Не знаю. Наверно… если чего-то не завершил, не окончил — и больше некому… Зачем тебе?

— Просто. Чтобы знать…

Голос — натянутая до предела тонкая ткань, готовая порваться.

— Никого, — раздельно и тихо проговорила вдруг. Застыла, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв глаза — вздрагивали длинные влажно блестящие ресницы, и вздрагивали горько губы.

Он опустился на колени рядом с ней, притянул ее к себе — и, словно тепла этих рук, этой капли сочувствия довольно было, она вздохнула судорожно:

— Мама… мамочка… — И слезы пробились из-под ресниц, прочертили влажные дорожки по щекам. — Все, все… все. Уже все. Прости меня, Тано, — она не открыла глаз — просто повернула к нему лицо, осторожно высвободилась и подняла руки ладонями вверх: — Кори'м о анти-эте, Тано: сердце мое — в ладонях твоих.

— Именно теперь?..

— Именно теперь.

— Кор-эме о анти-эте, таирнэ.

На этот раз он не сумел отнять рук — тонкими пальцами она оплела его запястья.

— Ахэнэ… мэй антъе ахэнэ…

Ладонь-к-ладони — расширились, затопив глаза обморочной чернотой, зрачки — черный песок, впитывающий кровь, а он еще пытался разжать тонкие пальцы, не причинив ей боли, удивляясь их нежданной силе, и — не смог, и мир утонул во тьме безмолвного крика — они оба застыли среди тьмы и жгучего огня на едином костре, задыхаясь от горького дыма, — Гэлломэ, Лаан Гэлломэ… - и прикипают друг к другу ладони в невероятном смертном единении боли, и уже не разжать рук — вместе они бредут по сожженной земле, вдыхая жгучий пепел, и раскаленное багровое небо готово обрушиться на них, а они идут, и идут, и идут.

Когда этот ужас оборвался, отхлынула раскаленная пелена, они долго еще сидели, не в силах осознать, что все кончено, не в силах разжать рук, не в силах понять даже, что смотрят друг другу в глаза, не понимая, что видят.

— Теперь… — заговорила она наконец, облизнув пересохшие потрескавшиеся губы, — теперь я могу идти.

— Ты… — без голоса.

— Не тревожься. Со мной все… — хорошо, хотела — и не смогла выговорить. — Я пойду, Тано-эме. Теперь ..

— Таирнэ — халлэ… — чуть задыхаясь, выговорил он слово благодарности. — Но…

— Удивляешься, что позволил мне?.. А ты мог не позволить? — Она все-таки улыбнулась, провела кончиками пальцев по его руке — шагнула к двери — пошатнулась, но выпрямилась, снова улыбнувшись. — Тано-эме, — и выскользнула на лестницу.

Добравшись до комнаты, опустилась на пол, прислонилась к стене, запоздало осознав, что дрожит всем телом. Было страшно. И больно было. Очень. И очень холодно в груди — там, где сердце. Потому что все уже кончилось. Потому что она уже все решила. И все равно было, что — потом.

— Ты связал нас словом, — сказала почему-то вслух. — Прости меня. Мэй киръе къелла — ломаю аир…

Сухо всхлипнула, сжимаясь в комочек.

— Ты… прости. Если бы даже не это… я не смогла бы, Тано-эме. Если бы ты знал… Думаешь, ты мог бы не позволить?.. Как же ты… как же я не знала…

Она так и сидела — долго, пока небо за окном не начало светлеть, наливаясь ласковым теплым золотом. Потом поднялась, из валявшейся на кровати заплечной сумки вытащила кинжал — очень спокойно, перехватила густые волосы и так же спокойно, без мыслей и сожалений, принялась резать узким клинком непокорные тяжелые пряди. Получалось неровно, но это было неважно. Все было неважно. Страха не было.

Кольчуга у нее была в том же заплечнике — тонкая и прочная. И длинная — до колен. Айкъоро делал. Оружейник. Странное слово. Влезла в стальную рубаху, поеживаясь от холодного прикосновения черненого металла. Долго вглядывалась в свое отражение. Покачала головой — непривычно легко было без серебряных, едва не до колен, кос, — и, тихо вздохнув, надела шлем. Теперь никто не узнает ее.

— Элхэ!..

Аллуа распахнула дверь в комнату. Хрупкий юноша, стоявший к ней спиной, обернулся медленно.

— Элхэ?.. — Девушка растерянно остановилась. Юноша снял шлем; Аллуа улыбнулась:

— И не узнать тебя… — посерьезнела. — Думаешь, это понадобится в дороге?

Элхэ не ответила. Смотрела спокойно и отстранение, чуть склонив голову. Аллуа отчего-то стало не по себе.

— Ты… идешь?

— Нет, — тихо.

— Почему?.. Но ведь… А Учитель — знает?

Элхэ покачала головой.

— Но нужно сказать… — Аллуа окончательно растерялась.

— Ты не скажешь ему. Он не должен знать, — а голос не изменился, звучал так же ровно и спокойно, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном и давно известном, и только в глазах появился непривычный холодок.

— Элхэ! Ведь это наш долг — исполнить…

— Я вернусь, — коротко, как звон клинка.

— Послушай, — Аллуа прикрыла дверь, — ведь ты понимаешь…

— Да. Я не уйду.

— Ты принимала слово…

Элхэ сощурилась, стиснув руки — ногти впились в ладони:

— Я ломаю аир. Я… теперь — знаю свой Дар. И не могу уйти. Простите меня. Или… — резким движением отбросила назад волосы, — или — не прощайте. Так надо. Я не уйду.

Несколько мгновений Аллуа смотрела потрясение, потом закричала:

— Ты что? Ты думаешь, нам хочется бежать? Думаешь, нам легко расставаться с теми, кто нам дорог?! Думаешь, ты одна такая? Думаешь…

— Ты не понимаешь, — как-то слишком спокойно ответила Элхэ.

— Так объясни! Почему ты, ты одна считаешь себя вправе разрушить то, что создаем мы все? Ради чего?!

Элхэ покачала головой:

— Я вернусь. Верь мне. Я знаю. Вижу.

— И это все, что ты можешь сказать?!

— Да. Это все.

— Не понимаю, — со внезапной беспомощностью проговорила Аллуа. — Не понимаю. Объясни…

Элхэ отвернулась.

— Потому — что — я — не — оставлю — его, — очень ровно ответила. — Больше я ничего не скажу. А теперь — во имя неба, уходи. Уходи, т'айрэ.

И только когда дверь закрылась и затихло эхо шагов, она сдавленно проговорила:

— Не надо было тебе приходить, Ллуа… не надо было… Небо… как же страшно…

И, в первый и последний раз за все эти дни, разрыдалась, закрывая лицо руками.

Золото мое — листья ломкие на ветру,

Серебро мое — словно капля росы костру…

Кровь с лица сотрет ветра тонкая рука:

Завтра не придет -

лишь трава разлуки высока…

… - Наурэ, я должна сказать тебе. Эленхел догонит нас позже.

— Почему она не идет со всеми?

— Она нездорова. Учитель велел мне передать, чтобы мы уходили без нее. Дней через двенадцать она найдет нас.

— Так пойдем к ней, — недоуменно дернул плечом Альд. — Что мы стоим-то — может, помочь чем надо?