Gamma - Цели и средства

— Я поняла, о чем ты, Гарри. Но он не такой уж чужак, он друг Чарли Уизли, они вместе работали в заповеднике, и Чарли его прекрасно аттестовал. Я понимаю твое беспокойство… Ты с ним общался или знаешь только заочно?

— Пообщался на Хэллоуин, – хмыкнул Гарри. – И потому я здесь. Он мне не нравится, профессор Макгонагалл. Я понимаю, это звучит как паранойя, но… Разные мелочи. Вы заметили, он все время пьет из своей фляги?

— Я тоже вспомнила Барти Крауча, – кивнула Макгонагалл. – Это лекарство, ему нужно постоянно увлажнять горло.

«Хорошая отмазка», – подумал Гарри.

— Я думала и над тем, почему он уехал из Румынии, – продолжала Макгонагалл. – Видимо, все здоровье в заповеднике оставил. У него больная спина, руки обожжены, с лицом – сам видишь что. Наверное, решил податься в школу, пока руки–ноги на месте.

— Наверное, – неуверенно согласился Гарри.

— Я присмотрю за ним, – проговорила вдруг Минерва. – Я понимаю, это трудно объяснить словами, но что‑то в нем есть… Расспросы, газеты. Но если он просто собирает информацию о ком‑то из своих знакомых или друзей…

— В стане упиванцев, – подхватил Гарри.

— Возможно, и так. А может, просто охоч до сплетен. Он хороший зельедел и хороший педагог, Гарри. А Рем считает, что и хороший человек.

Рем считает, да… Гарри разговаривал с ним вскоре после Хэллоуина. Он не видел Рема давно, пропустил пикник, так что изменения сразу бросились в глаза – Рем выглядел куда лучше, чем весной. Понятно, что лето, тепло и прогулки на воздухе, но все же – казалось, у него даже поубавилось морщин и седых волос. Он сказал, что бросил травиться зельем с Диагон–аллеи, Эван варит ему настоящий аконит. Когда же Гарри завел речь о подозрительных действиях и неприятных вопросах, Рем улыбнулся:

— Я доверяю Эвану Смиту, Гарри. И ты можешь.

Втерся в доверие, с горечью осознал Гарри. Опутал помощью, услугами, и теперь бесполезно расспрашивать Рема, он расскажет только хорошее про своего нового друга.

Нового друга… Ревновал ли Гарри к памяти Сириуса? Разве что самую малость, не в этом было дело, а в том, что Смит, странный и неприятный Смит нащупал слабое место и заполучил Рема в друзья и – союзники? Вот эту мысль Гарри погнал прочь решительно и даже сердито, но какой‑то противный голосок внутри успел шепнуть: «Оборотни – темные существа по своей природе».

Он умеет втираться в доверие. Он и к Чарли мог в доверие втереться.

— Я присмотрю за ним, – повторила Макгонагалл, и Гарри немного успокоился.

Пустая рама притягивала взгляд. Макгонагалл обернулась, посмотрела.

— Северус в музее, наверное.

Гарри кивнул. В музее висел тот самый выбранный им портрет – и почти всегда пустовал: профессор не хотел лишнего внимания к своей персоне. Снейп любил быть здесь, в школе, возле Дамблдора. И насколько Гарри было известно, он не дремал целыми днями в своем кресле.

— Профессор Макгонагалл, – решился он.

— Да, Гарри?

— А вам нравится портрет?

— Прекрасный портрет, – тут же отозвалась она.

— Он не похож на остальные. Я имею в виду… – начал было Гарри, но Макгонагалл понимающе кивнула.

— Разговаривает с нами, помогает ученикам, а не спит днями напролет, как другие. Он был самым молодым директором, Гарри, и умер тоже молодым. А еще – мы его знаем. Альбус часто говорил с директором Диппетом, я разговариваю с Альбусом, а директор Диппет наверняка много беседовал с Декстером Фортескью.

И то верно.

— А вы разговариваете с ним?

— Еще как! Северус даже участвует в педсоветах. Ты не знал?

Гарри не знал, но теперь обрадовался. Было что‑то правильное в том, то Снейп не просто украшал директорский кабинет, но будто бы продолжал жить – учил, помогал факультету. В конце концов, разве не заслужил он в кои‑то веки спокойно делать свое дело, без угроз, интриг, опасностей?

— А… – раз уж зашел разговор, можно наконец задать все вопросы. – Он похож? На себя, я имею в виду…

— Северус? – Макгонагалл посмотрела поверх очков на Гарри, на пустую раму, снова на Гарри. – Кто же знает, каким он был, лучше тебя? Мы считали его… а он…

Макгонагалл махнула рукой.

— Тебе лучше знать, Гарри. Ты видел.

Она снова обернулась, но теперь не на портрет. Она смотрела на коричневую бутыль с высоким горлышком и выпуклым узором.

Обычно с портретами такой суматохи не происходит. Берут готовый или рисуют посмертный, согласовывая детали с близкими, потом зачитывают заключение о смерти, несколько сложных заклинаний – и готово. Портрет Альбуса оживили и повесили в кабинете через неделю после похорон. У Северуса близких не было, а с подачи Гарри портрет стал считаться чуть ли не национальным достоянием. Объявили конкурс, отобрали восемь эскизов и устроили закрытый показ – для «знавших героя при жизни».

Минерва прошлась вдоль полотен, стараясь не оглядываться ни на нервничающих авторов, ни на министерскую комиссию. Шесть работ были явно сделаны с фотографий и сохраняли только внешнее сходство с оригиналом. Она остановилась у двух.

На первом эскизе Северус стоял у окна – в профиль и даже почти спиной к зрителю. Хмурый дневной свет выхватывал черный горбоносый профиль, скорбно сжатые губы, ссутуленную спину. На подоконнике лежала лилия, нервные белые пальцы сжимали тонкий стебель, будто последнюю соломинку на краю пропасти. Нечестный прием, – подумалось Минерве. – Нечестный прием – играть на чувствах Гарри к матери… Трагическая фигура на портрете – пока недвижная и безмолвная, – наверное, передавала внутреннюю сущность Северуса, – то многое, что стало известно уже после его смерти, но… Она поджала губы и перешла ко второй работе.

На работе вчерашней выпускницы Хаффлпаффа Моники Хеншоу Северус был изображен в кабинете зельеделия. Минерва обратила внимание, как тщательно юная художница отрисовала незначительные – эскиз все‑таки – детали: нагромождение котлов и пробирок на заднем плане, стопка исчерканных красным эссе, щербатая чашка и крошки от печенья на столе. Грозный профессор на портрете оперся руками о стол, нависая над ним, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Детские воспоминания… Минерва улыбнулась наивности образа, а потом вгляделась в эскиз и задумалась. Художнице как‑то удалось передать то, что Минерва кошачьим загривком чувствовала всякий раз при гневных вспышках Северуса: неуверенность. Страх и стремление первым захватить поле боя.

Рисунок был… пожалуй, чуть более правдив, чем стоило. Девочка не пощадила бывшего учителя, выписав знакомую уродливую гримасу, неопрятную жидковатую шевелюру и даже струйку слюны в уголке рта. Директор покачала головой. Не возьмут…