Джин Вулф - И явилось новое солнце

– Ты не понимаешь нас, – возразила она. – Хотя мы знаем гораздо больше, чем ты. Наше золото – истинное золото, добытое, как всякое истинное золото, порою ценой наших жизней.

– Значит, вы заблудились в собственном лабиринте, и неудивительно. Когда-то я мог лечить подобные хвори, по крайней мере иногда мне это удавалось.

И я рассказал ей о больной девушке из хижины в Траксе, и об улане на зеленой дороге, и даже о Трискеле, а под конец поведал ей о том, как нашел мертвого стюарда у двери моей каюты.

– Если я попытаюсь объяснить тебе это, поймешь ли ты, что я не знаю всех тайн твоей Брии – не более чем ты, хотя они и были предметом моего изучения? Они бесконечны.

– Я понимаю, – сказал я. – Но когда мы прибыли сюда на корабле, я посчитал, что Брия закончилась.

– Так и есть; хотя можно войти в дом через одну дверь, выйти через другую и так и не узнать всех секретов этого дома.

Я кивнул, глядя на ее пульсирующую красоту, не скрываемую тканью, и, по правде говоря, желая стряхнуть с себя ее чары.

– Ты видел наше море. Заметил на нем волны? Что бы ты ответил на заявление, что видел не волны, а только воду?

– Что я научен не спорить с глупцами. Нужно лишь улыбнуться и уйти.

– То, что ты называешь временем, состоит из таких же волн, и как те волны, которые ты видел, существуют в воде, так и время существует в материи. Волны катятся к берегу, но если бы ты кинул в воду камешек, новые волны, вызванные его падением, в сотню или тысячу раз слабее прежних, ушли бы в море и местные волны ощутили бы их.

– Понимаю.

– Так будущее дает о себе знать в прошлом. Ребенок, который когда-нибудь станет мудрецом, уже мудрый ребенок; а многие обреченные несут на себе печать рока, и каждый, кто может хоть краешком глаза заглянуть в будущее, видит это и отводит глаза.

– Разве мы все не обречены?

– Нет, но это отдельный разговор. Тебе подвластно Новое Солнце. Стоит тебе захотеть, и его энергия станет твоей, ты сможешь распоряжаться ею, хотя она не будет существовать, если ты – и твой Урс – не одержат здесь победу. Но как в мальчике нечто предвещает мужчину, так и какие-то из этих способностей доходят до тебя по Коридорам Времени. Не могу сказать, откуда ты черпал силы, когда был на Урсе. Отчасти, несомненно, в самом себе. Но не все и даже не большая часть исходит из тебя, иначе ты бы погиб. Возможно, из твоего мира или из его Старого Солнца. Когда ты плыл на корабле, рядом с тобой не было ни мира, ни солнца, и ты стал вытягивать то, что мог, из самого корабля, едва не повредив его. Но и этого было недостаточно.

– А Коготь Миротворца не имел никакой силы?

– Дай мне взглянуть на него. – Она протянула светящуюся ладонь.

– Давным-давно он был уничтожен оружием асциан, – произнес я.

Она ничего не сказала, лишь досмотрела на меня; и спустя один удар сердца я понял, что она смотрит на мою грудь, где в маленьком мешочке, который сшила для меня Доркас, я носил шип.

Я тоже взглянул туда и увидел свет – куда слабее, чем ее, но достаточно ровный. Я вынул шип, и его золотое сияние разлилось от стены до стены, прежде чем погаснуть.

– Он стал Когтем. Таким я нашел его среди камней.

Я протянул его Афете; но она смотрела не на него, а на почти затянувшуюся рану на моей ладони, которую шип нанес мне.

– Он пропитался твоей кровью, – сказала она, – а в крови – твои живые клетки. Не думаю, что он был бессилен. И неудивительно, что пелерины так почитали его.

Затем я оставил ее, спотыкаясь, почти на ощупь вышел снова на берег и долгое время бродил там по песку. Но здесь нет места мыслям, роившимся тогда в моей голове.

Когда я вернулся, Афета по-прежнему ждала меня, а ее серебряное мерцание сделалось еще настойчивее.

– Можешь? – спросила она, и я сказал ей, что она прекрасна.

– Но ты можешь? – спросила она снова.

– Сперва надо поговорить. Я бы предал свой род, если бы не задал тебе несколько вопросов.

– Тогда спрашивай, – прошептала она. – Но имей в виду, ничто из сказанного мною не поможет твоей расе в грядущем испытании.

– Как ты говоришь? Какова природа этих звуков?

– Слушай мой голос, – сказала она, – а не мои слова. Что ты слышишь?

Я последовал ее совету и услышал шелковый шелест постельного белья, шорохи наших тел, тихий шум прибоя вдалеке и биение собственного сердца.

Я готов был задать сотню вопросов, и казалось, каждый из них может добыть мне Новое Солнце. Ее губы коснулись моих, и все вопросы исчезли, унеслись из моего сознания, словно их никогда и не существовало. Ее руки, губы, глаза и груди, которых я касался, – во всем присутствовало волшебство; но было и что-то еще, возможно, аромат ее волос. По-моему, я вдохнул бесконечность ночи…

Лежа на спине, я вошел в Йесод. Или, вернее, Йесод сомкнулся вокруг меня. Только тогда я понял, что никогда здесь не был. Звезды мириадами изливались из меня, как фонтаны солнц, и на мгновение мне почудилось, что я знаю, как рождаются вселенные. Все – безумие.

Реальность сменила тьму, зажгла свой светильник, разогнав темноту по углам, а вместе с нею все легкокрылые порождения нашей фантазии. Что-то родилось между Йесодом и Брией, когда я сошелся с Афетой на том диване в закругленной комнате, нечто крошечное и необъятное, обжигающее, словно уголь, поднесенный щипцами к языку.

Это был я.

Я спал, и спал без сновидений, не ведая, что сплю.

Когда я проснулся, Афета уже ушла. Солнце Йесода светило сквозь отдушину в самом конце завитка раковины. Слабея, его свет доходил и до меня, отраженный белыми стенами, и я проснулся в золотистом полумраке. Я встал и оделся, гадая, куда подевалась Афета; но не успел я натянуть сапоги, как она явилась с подносом в руках. Меня смутило то, что такая важная дама прислуживает мне, и я сказал ей об этом.

– Но ведь благородные наложницы при твоем дворе прислуживали тебе, Автарх?

– Что они по сравнению с тобой?

Она пожала плечами.

– Я не важная дама. Разве что для тебя и только сегодня. Наше положение определяется близостью к иерограмматам, а я не очень близка к ним.

Афета поставила поднос и села рядом. На подносе лежали маленькие пирожки, стоял графин с холодной водой и чашки с какой-то курящейся жидкостью, которая выглядела как молоко, но молоком не являлась.

– Не могу поверить, что ты далека от иерограмматов, госпожа.

– Просто ты слишком много значения придаешь себе и своему Урсу, воображая, будто мои слова и наши сиюминутные поступки решат его судьбу. Это вовсе не так. То, что мы сейчас делаем, не имеет никакого значения, а ты и твой Урс никого здесь не заботят.

Я ждал, что она еще скажет, и наконец она добавила:

– Кроме меня, – и надкусила один из пирожков.