Тамара Воронина - Надежда мира

Санив был действительно большой, чуть более приятный, чуть более чистый, гораздо более зеленый – все улицы были усажены деревьями, кустами, цветами, а кроме того имелись парки, сады и скверы. Риэль нашел приличную гостиницу со всеми удобствами и большой скидкой – при условии выступать четыре раза в неделю, обязательно – в выходные, что заработаешь – твое. Это было и удобно, и разумно, такие «концерты» Риэль воспринимал как репетиции, на них он «обкатывал» новые песни или новое исполнение старых. Жене велено было стать хорошенькой, и она послушно стала. Зеленовато-рыжее платье ей очень шло, только вырез, по мнению Жени был великоват, а вот по мнению Риэля, в самый раз: лишнего не видно, но волю воображению дает.

Они гуляли по зеленым улицам, Риэль вспоминал истории из своего детства, большей частью смешные, показывал дерево, с которого свалился, но зацепился штанами за сук и провисел, жалобно крича, почти час, пока искали лестницу, чтобы его снять, а дома еще попало за испорченные новые штаны. Женя отметила, что за штаны его наказали, а что ребенок мог все кости переломать, мимо матери прошло легко.

– Вот, – сказал он, останавливаясь перед большим магазином. Своего рода универмаг: и одеждой в нем торговали, и обувью, и всякими галантерейными мелочами, и диковинками заморскими, и техническими новинками. – Вывеска та же. Ну что, пойдем? Раз уж решили вернуться в мое детство?

– По-моему, ты просто прислушался ко мне, – проворчала Женя, – а надо было к себе.

– Я прислушивался, – хмуро ответил он. – И ничего не услышал. Все умерло. А я не люблю, когда умирают мои воспоминания. Решай, или мы идем, или нет.

Женя взяла его за руку и шагнула к магазину.

– Что угодно милой госпоже? – тут же кинулся к ней продавец.

– Хозяина, – буркнула госпожа. Продавец огорчился:

– Что-то не так, госпожа? Отец давно отошел от дел, но хозяин, разумеется, он.

– Ливел? – спросил Риэль. – Ты Ливел?

– Да, господин.

– Какой я тебе господин, – улыбнулся он. – Ты маленький был, не помнишь меня совсем…

Продавец склонил на бок голову, присмотрелся и неуверенно спросил:

–Ты вернулся? – В голосе его не было ни радости, ни огорчения, пожалуй, только удивление. – Эх, жаль, мама не дождалась. Она семь лет как умерла… Ох, вот уж не думал… Я не могу сейчас магазин закрыть, ты иди домой… помнишь, где дом-то? Отец рад будет тебя увидеть.

Риэль снова улыбнулся, кивнул и уже на улице сказал:

– Так и не знаю, стоит ли. Сказали, что мать умерла, а у меня хоть бы что-то ворохнулось. Так не должно быть. Почему я помню только обиды, но не помню, как она заботилась обо мне?

Потому что заботиться – это обязанность, подумала Женя. Потому что если б она не заботилась, соседки начали бы перешептываться и пальцами тыкать. Потому что можно заставить себя заботиться, но нельзя заставить себя любить. А обиды ты помнишь, потому что уже большой был и понимал: заботятся, но не любят.

Он постоял, опустив голову, и Женя снова не видела его глаз. Пойдешь ты, обязательно пойдешь. Зря, что ли, подарки по карманам раскладывал, мелочи всякие из Комрайна. Зажигалки без всякого бензина или газа, и уж как она работала, Женя не понимала, однако сухая трава вспыхивала мгновенно. Эмалевые заколки для платков – писк комрайновской моды. Не знаешь? А я на тебя давить не буду. Не хочешь возвращаться в детство – не стоит. Пойдем обратно. Мы вольные птицы.

Риэль подхватил Женю под руку и пошел вверх по улице, ворча, что дурак такой нерешительный, раз взялся – делай, раз притащился сюда – иди. Женя потерлась щекой о его плечо.

Поначалу встреча с прошлым проходила натянуто для обеих сторон. Женя сидела тихонько, как мышка, и жалела всех, потом стараниями Риэля обстановка стала более непринужденной, а потом старший из его братьев сказал: «Черт возьми, я так рад, что ты появился. Столько лет мы даже не знали, жив ты или нет, просто взял – и ушел, куда, почему – никто не знает». И Женя поверила – рад. И сестры были рады. И никто из них не знает, почему он ушел. Риэль, разумеется, не стал вспоминать о словах матери, с отчимом говорил почтительно и приветливо, и Женя очень хорошо представила себе мальчика-подростка, чувствующего себя чужим в счастливой семье. Когда они уходили, было уже довольно поздно, а после полуночи в этом городе на улицах можно было появляться только по специальному разрешению. Простились в доме, простились тепло, и приглашение возвращаться почаще было искренним, и слова «Это и твой дом» были от сердца. Отчим вышел вслед за ними на крыльцо, резное, высокое, с затейливыми столбиками.

– Ты прости ее, Ри, – тяжело произнес он. – И меня, дурня старого, прости. Думал, когда ты уйдешь, я быстро привыкну, ведь чужой ты мне. А не привык.

– Ты был мне отцом, – очень ласково сказал Риэль и обнял старика. – Молодой был – обижался, но потом-то вырос и поумнел. Просто пути сюда не было. Сайтана не лучшее место для менестрелей. Мы и сейчас не задержимся.

– Ты береги его, девушка, – услышала Женя, когда они отошли довольно далеко. Риэль горько улыбнулся. Ни черта он не простил… То есть простил, но забыть все равно не может.

– Больше всего ненавижу равнодушие, – посетовал он, – а сам ну ничего не чувствую. То есть я рад, что у малышей все хорошо, что отчим здоров, но вряд ли когда еще приду сюда.

– Зря мы это затеяли, – вздохнула Женя. Он покачал головой.

– Нет. Не зря. Зато теперь я точно знаю, что поступил правильно, когда ушел. Знаешь, накатывало иногда: а могло бы пойти по-другому, я мог бы жить иначе. Первое время было очень трудно. Я же был домашний благополучный мальчик – и так резко лишился всего. Думаю, мать не собиралась меня выгонять… Скорее всего, предполагала, что я отправлюсь в другой город, устроюсь там либо на работу, либо учеником куда-нибудь, буду иногда писать письма и приезжать раз в год. А я оборвал все и сразу. И ведь никто не скажет теперь, что чувствовала она все эти годы. Наверное, я был жесток… – Он вдруг повернулся, развернул Женю лицом к себе, требовательно заглянул ей в глаза и с отчаянием проговорил: – Но я по-прежнему ничего не чувствую! Стараюсь, заставляю себя – и ничего, будто узнал о смерти не матери, а соседки.

– Как ты думаешь, сколько раз за эти месяцы я вспоминала свою мать? – очень спокойно спросила Женя. – Ты думаешь, если я когда-то каким-то образом узнаю, что она умерла, я буду рыдать и рвать на себе волосы? Не все дети любят своих родителей, Риэль. Особенно взрослые.

– Неправильно это. – Он помотал головой и прижал ее к себе. – Не должно быть так.

И что она могла на это ответить?

ХАЙЛАН