Amargo - Хороший ученик

— За моей спиной — целый мир, о котором ты ничего не знаешь. Ты только заглядываешь в его окна, как мы заглядываем в ваш со своей стороны. Он такой же сложный, такой же опасный, такой же волшебный, как и твой, и ошибочно думать, будто мы — всего лишь персонажи чьих‑то полотен и виртуалы умерших. Мы были ими, пока художник нас не оживил, но после этого получили собственное бытие в своем мире, как получаете его вы в своем. И вот что я тебе скажу: здесь есть кто‑то еще.

Последние слова монах прошептал совсем тихо, будто боялся, что этот "кто‑то еще" его подслушает.

Я молчал.

— Что, страшно? — спросил монах, неверно истолковав мое молчание, и сделал это таким ехидным тоном, что в миг вывел меня из задумчивости.

— Так ты шутил, скотина? — рявкнул я, сдирая портрет со стены.

Монах перепугался, но оправдываться было поздно. В сердцах зашвырнув картину на подоконник, на стопки бумаг и книг, я сел на кровать, кипя от злости и досадуя на самого себя. Посвятив столько лет рисунку, я остановился в самом начале пути, хотя имел полное право и все возможности идти дальше. Было невероятно обидно сознавать, сколько всего оказалось упущено за эти годы.

— Я не шутил, — робко заметил монах и, не услышав моего ответа, продолжил чуть бойчее:

— Между прочим, не надо так больше делать. Знаешь, как это выглядит изнутри, когда все вокруг болтается, словно в шторм?

Я протянул руку, и картина влетела мне в ладонь, ударив острым углом рамки. Развернув монаха к себе, я спросил:

— Так что же происходит с персонажем первого портрета, когда художник рисует второй?

— Он исчезает. Но от него остается призрак, тень, которая начинает бродить между коридорами, принимая самые пугающие формы и охотясь на тех, кому вздумается сойти с тропы.

— Обычные страшилки. В чем может состоять такая охота? Какой‑то персонаж не возвращается в свою рамку?

— Возвращаться‑то он возвращается, — проговорил монах, — да только не один. Если угодно, можешь назвать это одержимостью тайным бесом, который сидит тихо и не высовывается, никак себя не проявляет. Но спустя какое‑то время тот, в ком он сидит, начинает меняться. По слухам, некоторые постепенно превращались в того, чья тень в них вселялась. Еще говорят, что картины с такими одержимыми портретами быстрее старятся, какие бы чары сохранности на них не накладывали. А кое‑кто считает, что некоторые волшебные существа, которых нарисовал художник, могут путешествовать самостоятельно, без троп, между любыми картинами. Это магия, — монах глубокомысленно покивал головой, приподняв брови и выглядя очень комично.

— Магия… — пробормотал я и положил картину на кровать. Видел ли что‑то Риддл за ту минуту, пока отлучался со своего кресла, а если монах ничего не сочиняет, чья тень могла бы так быстро его найти?

Что мне было со всем этим делать? Вернуться в свой дом у моря и попытаться вытянуть из Риддла его секреты? Нет, до тех пор, пока не появится реальная возможность побывать в Отделе Тайн, говорить мне с ним не о чем. Оставалось ждать, и я ждал целых два дня, отвлекаясь на разные мелкие дела, заставляя себя думать о премьер–министре, о том, что же ее так припекло, и когда Бруствера припечет настолько, что он, наконец, организует нашу встречу; я написал Мэй, и она ответила — Кан вернулся в школу, забрав с собой рыбку и шоколадное дерево; Ин и Тао еще в Дахуре, передают привет. Два дня я ждал, чтобы что‑то случилось: до сих пор энергия событий только накапливалась и в какой‑то момент не могла не придти в движение. Я ждал, что Ларс передаст мне сообщение от Бруствера, что позвонит Шварц, Фудзивара или мое начальство, и на третий день, просматривая новостные сайты, наконец, дождался.

— Линг, как у тебя со временем? — спросил Поттер, позвонив мне незадолго до полудня, когда я собирался размять ноги и прогуляться в министерский кафетерий.

— Полно.

— Тогда зайди, пожалуйста, к нам в отдел.

Я знал, где расположен аврорат, и даже проходил мимо той двери, за которой начинался длинный коридор; по обе стороны стен, выложенных бледно–салатовыми панелями, обнаруживались многочисленные комнатки и какие‑нибудь другие коридоры, и другие комнаты, о которых могли не знать некоторые или даже многие сотрудники, никогда в них не бывавшие. Это место чем‑то напоминало Академию, о которой у меня сохранилось множество счастливых воспоминаний, и потому я никогда не заходил туда по собственной воле. Теперь, выйдя из лифта в холл, я открыл эту дверь и мгновенно окунулся в шум голосов, словно это было не управление по обеспечению правопорядка, а редакция желтой газеты.

На меня никто не обращал внимания, и я шел по коридору в его конец, где находилось ложное окно с видом на Лондонский глаз и где оказалось тише, чем в начале. Две последние двери, одна напротив другой, были открыты. Слева за квадратным столом сидело несколько человек с бумагами, ручками и чашками дымящегося чая, а справа, в точно таком же кабинете за таким же столом меня ждал Поттер, без чая и с планшетом вместо бумаг. Рядом сидели двое его коллег, начальники опергрупп.

Оперативники встретили меня угрюмым молчанием, и я не стал изображать вежливость, а просто сел за стол. Поттер придвинул ко мне планшет.

— Прислали сегодня утром.

На экране был всего один снимок, и вглядевшись в него, я сказал:

— Вот черт. Это он?

— Он, — сказал Поттер. — По всем признакам смерть насильственная. Там файл, прочти.

Я ткнул пальцем в значок внизу справа, и фотографию сменил текст. Мертвого анимага нашли французские коллеги, выехав на свалку по сигналу о несанкционированном входном портале. Однако с тем порталом никто не входил — с ним просто перебросили тело. Анимага убили в животном облике. Порталом служила клетка, в которой он лежал.

— Что скажешь? — спросил Поттер.

— Где тело?

— Во Франции.

— Если убийство произошло не на их территории, они обязаны его выдать. Вы требовали?

— Ты когда‑нибудь пытался требовать у французов? — горько усмехнулся Поттер.

Я не стал вникать в детали взаимоотношений британских и французских сил правопорядка, а вместо этого достал телефон и позвонил нашему представителю во Франции.

Его судьба удивительным образом напоминала мою; я подозревал, что у Легиона очень узкие критерии выбора и назначения своих представителей. Французский легионер родился и вырос во Франции в семье алжирцев, прошел, как и я, школу улиц и школу волшебства, а сразу после нее завербовался в Легион. Он был старше меня лет на десять, очень раздражительный, саркастичный, терпеть не мог коренных французов и не упускал возможности им насолить.

Наш разговор, начавшийся с "окажи мне одну услугу" и закончившийся на "за тобой должок", продолжался меньше минуты. Начальники опергрупп, все это время старательно не смотревшие в мою сторону, помрачнели еще больше. Возможно, это была неприязнь, которую испытывают работающие день и ночь люди к тем, кому хлеб достается легко, и здесь они были правы — да, они пахали, а я сидел в кресле.