Марина Вишневецкая - Кащей и Ягда, или небесные яблоки

И Родовит в эту ночь не спал, слушал дождь, как он по листьям стучит, как по Сныпяти бьет, будто люди ладейные — веслами. И не знал, и раздумывал: вот приедет ладейного князя сын, и сколько же правды ему сказать — про Жара, который вот-вот вернется, и про Кащея, с которым Ягда ведь может и убежать? И Ягде сколько еще неправды к горькой правде подмешивать можно? Всякий день она к нему прибегала, всякий день для себя и Кащея благословения просила. А Родовит ей одно отвечал: вот поправлюсь, вот встану с постели… А молчком прибавлял: вот только княжеский посох у тебя отберу, дрянь-девчонка… огонь-девчонка!

И еще — далеко Родовитова мысль унеслась — если уж меру между правдой и ложью искать, и ему не открыли боги всей правды. Сколько ни спрашивал он у них, кем доводился Кащею главный над степняками, которого в том бою зарубил Родовит, горло мечом ему разрубил, и закричало от боли и ужаса горло, — дядей был он Кащею, старшим другом, а может быть, и отцом? — не отвечали на это боги. И страшно делалось Родовиту, особенно ночью вдруг делалось страшно: он, Родовит, об этом ведать не ведает, а степняшка всё знает, живет среди них и молчит. Благословения ждет и молчит!

И еще дальше, дальше мысль Родовита неслась — до кукушки самой довспоминался! Когда отец его, Богумил, к Закатной речке отправился, а перед тем рассказал ему, что не боги решили, кому из них с братом править, а нож в сапожке за них рассудил, — вот и эту правду кому из его людей выдержать было по силам? — и Родовит-то под ней не сломался едва! — и пошел он в Священную рощу, кости Родима искать. Десять лет они возле ясеня Родовита прождали. Нашел он их, закопал. А потом на тот ясень кукушка присела. И спросил у нее Родовит — молодой был тогда, чуть Ягды постарше, бесконечная жизнь мерещилась впереди — скажи, мол, кукушка, сколько жить мне на свете. И ответ ее сосчитал, и запомнил, крепко его запомнил. И вот — ничего не осталось ему — все лета, что кукушка ссудила, вышли уже.

А дождь всё сильнее шел. И ветер всё яростней листьями на деревьях, травой на крыше шумел, когда вдруг оконце открылось, — Родовит на ветер подумал. А подняться с постели и закрыть его не было сил. И вздохнул. А в следующее мгновение голова в окне появилась — лохматая, мокрая, клыкастая.

— Спишь? — сказала. — Не спи! — и в голосе рык показался.

— Я не сплю, — сказал Родовит. — А ты кто?

— Я? Скажи, ты смерти боишься?

Помолчал Родовит, вздохнул:

— Значит… ты — моя смерть?

Не понравилось Коловулу, что голос у старика тревожный.

— Смерть, не смерть… — чтоб не слишком его испугать, так сказал. — А завтра и смерть придти может!

— Завтра?! — на локтях привстал Родовит, а только сил у него совсем было мало и обратно упал на постель. — Нет! Не завтра! Перуном молю! Повремени!

Испугался тут Коловул, что старик захрипит… Закричал:

— Родовит! Эй! Не бойся! Кащей поможет тебе!

Не поверил ушам старый князь:

— Кто? Кащей?

— А больше и некому! Больше и нет у тебя смельчаков. Только он согласится в небесный сад забраться!

— В сад? В небесный? — и опять попытался привстать на локтях.

— Пусть Кащей тебе принесет из этого сада два яблока с дерева жизни. Первое яблоко съешь и сильно болеть станешь! А второе только на самую малость надкусишь и всё — тут же бессмертным сделаешься!

Выдохнул Родовит:

— А-а-а! Бессмертным… Не может этого быть!

— А овца может влезть в окно к человеку? — и исчезла в окне лохматая голова, а вместо нее голова овцы появилась. Забеляла да и ввалилась вся, да и забегала по полу: стук, стук, стук.

Обхватил свою голову Родовит: кто это был? что это было? Правильно близнецы рассудили: если люди и видели Коловула, то только волком с белым загривком, а юношей-великаном, а человеком лохматым и сам Родовит его не узнал! Хихикнули они под окном, как блеет овца, недолго послушали и поскорее прочь побежали. Хорошо, что дождь только сильнее стал — слижет все их следы.

А Родовит лежал, на овцу смотрел — как глаза у нее на висках о тайне мерцают, как клубится черная шерсть, будто ночь, будто смерть. И так овце говорил:

— Кто бы ты ни была… кто бы тебя ни принес… а Кащея я отошлю! С чем бы он ни вернулся… А хотя бы и совсем не вернулся…

— Бе! — сказала на это овца.

— Да! — себя подбодрил Родовит и потом лишь услышал, что вышло: бе-да. И испуганно повторил: — Беда? — и на пальце, с которого перстень снял, пустоту обнаружил, а потом в ней надежду нашел: ничего, ничего, вот приедут ладейные люди, а Кащея-то здесь и не будет… Хорошо. Хорошо!

А на это овца пробежала по дому, вернулась к его постели и совсем уж истошно сказала:

— Бе! Бе?

2

После ночного дождя день стоял вымытый, свежий. С раннего утра Ягда со Щукой и Корень с Калиной, а главным у них был, конечно, Кащей, трудились на берегу. Все горшки, которые и горшками-то не назовешь, сюда принесли. И теперь высокий, почти что отвесный берег реки лопатками небольшими копали, ямки в нем делали, а в ямки эти вставляли горшки — заостренным донцем вовнутрь. Только горлышки чуть наружу торчали. И они их сначала землей укрепляли, а потом еще воском вокруг. Воск на железной сковороде Щука плавила над костром и в маленькие бадейки его наливала. А Ягда, Кащей, Калина и Корень эти бадейки на шею себе за веревку подвешивали и снова к стене земляной бежали. И, как пауки по ней, быстро, ловко туда-сюда ползали.

А люди стояли внизу и смотрели. И понять ничего не могли. А с другого берега Сныпяти каменный Велес на это смотрел. И хотя проходила уже у людей опаска, а все же они с тревогой оглядывались и на него.

А потом чихнул вдруг Удал. И стена, горшками набитая, отозвалась на это: «Чхи! Чхи! Чхи!» — да так громко, протяжно, как будто запела. Ахнули от удивления люди:

— А-а-а!

А иные и от испуга:

— И-и-и!

А стена, словно было ей в радость, подхватила напевно: «А-а-а! И-и-и!»

И тогда, чтобы больше стену не беспокоить, люди рты руками себе прикрыли. Только Удал вдруг сказал:

— Что же теперь и чихнуть нельзя будет?

А когда отгремела, ответно отпела стена, Кащей обернулся и крикнул с обрыва:

— Нет, Удал! Днем мы будем горшки затыкать! А вот ночью они будут нас сторожить! Ночью…

Но тут его имя издалека донеслось. И все обернулись. Это Мамушка берегом к ним бежала:

— Кащей! Тебя князь-отец зовет!

И опять повторила стена всё — слово в слово. И еще один раз повторила. И Мамушка от испуга за сердце взялась. А люди смотрели на Мамушку и уже улыбались, а многие и смеялись уже. И с ними вместе смеялась и веселилась стена.