Константин Жемер - Тибетский лабиринт (новая версия)

Германа же сказки не интересовали. Вновь приобретённая подозрительность заставляла обратить внимание на одно совпадение, незамеченное другими.

– Скажи, уважаемый агпа, а давно ли ты знаком с саибом Дранатом?

– Никогда не слышал такого имени.

– Это тот, кто разрешил тебе путешествовать без билета. С каких пор у незнакомых людей, к тому же принадлежащих к разным религиям, принято оказывать друг другу столь значимые благодеяния?

– Вы тоже не поскупились, а я ведь даже не просил о благодеянии, – пожал плечами агпа.

– Значит, саиба Драната ты всё же попросил? Каким, интересно, способом? – продолжил допытываться Крыжановский.

Ответом ему было заунывное горловое пение.

– Поезд простоял на станции лишних полчаса, и не тронулся с места, пока старик не поднялся в вагон, – перешёл Герман на немецкий.

– Бьюсь об заклад, ты заподозрил бродягу в способности к внушению, – рассмеялся Шеффер. – Ну, этим меня не удивить, подобных сказок я наслушался сверх всякой меры. Помню одну историю про то, как Таши-лама…, извиняюсь, как Панчен-лама[73] гостил у амбаня, и там его попросили продемонстрировать искусство внушения…

– Погоди-ка, Эрнст, давай лучше узнаем у нашего «коллеги», что ему известно о внушении.

«Коллеге» явно кое-что было известно о сути вопроса.

– Можно сделать, как вы просите, – заявил он охотно. – Только заклинать столь высокообразованных господ очень трудно. Вот если бы вы приказали принести постный ужин, благодарность моя стала бы безмерна, а возможности почти безграничны.

Улыбка монаха не внушала доверия, а в речи явно присутствовала какая-то двусмысленность. Нести ужин, однако, распорядились – интересно же.

Вскоре выяснилось, старик действительно кое-что умеет: горка коричневого жареного риса дематериализовалась с принесённого проводником блюда буквально мгновенно. Что до заклинания мыслей, то…

…В дверях показался господин Каранихи и спросил:

– Саибы, я пришёл засвидетельствовать почтение знатному учёному гостю: подскажите, где я могу найти этого мудрого человека. – Взгляд переводчика мазнул по монаху, будто не замечая.

– Это ты про него, что ли, про агпу? – спросил Шеффер.

– Не знаю, о ком вы говорите, я пришёл засвидетельствовать…

– Так вот же твой учёный гость! – рявкнул Шеффер, показывая на бродягу.

Каранихи непонимающе захлопал глазами:

– Саиб пошутил, но я по недомыслию не могу понять его шутки – там никого нет!

Шеффер с Крыжановским не успели изумиться, потому что в дверной проем втиснулась рельефная фигура Сигрида Унгефуха, облаченного в армейские штаны и майку.

– Проснулся и не могу понять, что меня разбудило. Оберштурмфюрер, вы не звали меня? – спросил эсесовец, обводя взглядом купе. И также скользнул по старику, словно не замечая.

– Позвольте, да неужто и вы тоже не видите этого…мудрого человека?! – вскричал Шеффер.

Старик мурлыкнул сыто и с глаз Унгефуха и Каранихи спала пелена – вдруг на койке у самого окна, на европейский манер закинув ногу на ногу, материализовался бродячий монах.

– Мудрый человек, говорите? Хм, да он просто оборванец, – хмыкнул Унгефух и с достоинством удалился. Переводчик, напротив, остался стоять столбом, таращась на старика.

– Эрнст, – сказал Герман удовлетворенно. – Ты нуждался в подтверждении ментального воздействия? Пожалуйста, в лучшем виде.

Шеффер не возражал – он лишь потрясённо качал головой.

– Мы даже не достигли Тибета, но уже столкнулись с чудом. То ли ещё ждёт впереди… – сказал Крыжановский мечтательно.

– Лично мне не по себе стало, как только представил, что старик может и меня как этих двоих..., – буркнул Шеффер зло. – Поражаюсь, что тебе удаётся сохранять спокойствие и бодрость духа. Настоящий нордический темперамент. Куда там подевался гауптшарфюрер, что сомневался в твоём арийском происхождении – пусть бы полюбовался…

– Спасибо за добрые слова, Эрнст, но тут дело не в арийском темпераменте – просто мне кое-что известно о буддийских монахах. Уверяю, эта братия – мирная и неопасная.

– Объяснись! А то, стыдно сказать, не я тебя, а ты меня постоянно просвещаешь относительно местных нравов и обычаев.

Глубоко вдохнув, Герман приступил:

– Буддийское учение разделяет человечество на две части: нан-па, «расположенные внутри», то есть, собственно, буддисты и чи-па, «расположенные снаружи», то есть – не буддисты. Однако сами буддисты еще членятся на две подгруппы. Первая – это миряне, обязанные исполнять лишь пять заветов Будды: не убивать, не красть, не развратничать, не лгать и не пьянствовать; вторая подгруппа – это послушники и монахи. Для монахов, живущих в монастырях, обязательны все девять заветов Будды, добавляющие к запретам трапезу в неположенное время, участие в таких развлечениях как танцы, песни и театральные представления, также им нельзя пользоваться украшениями и косметикой. Ну, а для полного счастья запрещено спать на высоком или просторном ложе, да принимать от мирян золото и серебро.[74] Другое дело – нищенствующие, бродяжничающие монахи. Как любое духовное лицо на Востоке, они пользуются у населения огромным уважением, но несут несколько иное бремя, нежели их монастырские собратья. Бродячие монахи плохо следуют основным заветам Будды, зато свято блюдут собственные обеты – обеты, данные перед лицом Благословенного, один на один.

– Из этого никоим образом не следует, что наш агпа не может нам навредить. Может, он, как раз-таки, и не давал подобного обета, – возразил Шеффер.

– В том-то и дело, – торжествующе продолжил Крыжановский, – известно сколько угодно случаев, когда странствующие монахи предавались самому безобразному разгулу и разврату, но ни одного случая, когда бы они проявили агрессию. Силу, правда, применяли, но только в целях самозащиты.

– Ценная информация, спасибо, что успокоил, – поблагодарил Шеффер, но тут же встрепенулся: – То есть, ты хочешь сказать, что этот…м-м…учёный человек, возможно, возвращается из Калькутты, где предавался непотребству с прокаженными девками в звериных клетках? То-то, гляжу – вид у него довольный как у сытого кота.

Герман рассмеялся:

– Возможно, хотя и маловероятно.

Старик же во время разговора улыбался и кивал головой, будто понимал немецкий язык.

– Быть может, уважаемый агпа соизволит сказать, как он относится к Далай-ламе? – спросил вдруг Шеффер по-тибетски.

– Зачем это тебе? – изумился Крыжановский.

– Надо, – упрямо отрезал начальник экспедиции.

Ответ монаха, однако, для Шеффера оказался непонятен: