Василий Купцов - Последний леший

— Так где ж твой Дух, куда запропастился? — поддел в очередной раз северянина Сухмат.

— Носится невесть где, — пожал плечами Нойдак, — да и что с него взять, с несмышленыша!

— Может, и несмышленыш, — заметил Рахта, — только сейчас бы он нам ой как пригодился!

— Ты все о том, что за нами следят? — спросил побратима Сухмат.

— Следят! — сказал Рахта твердо.

— А почему я ничего не замечаю?

— Я тоже не замечаю, — ответил Рахта угрюмо, — ни разу не заметил, правда твоя… Но я часто чувствую на себе чей-то взгляд. Чувствую, понимаешь!

— Понимаю, понимаю, сам не первый раз в лесу, — кивнул Сухмат, — вот только отчего один ты замечаешь, что на тебе взгляд этот самый? Почему ни я, ни Нойдак ничего не чуют?

— Нойдак не чует, — заметил ведун, — но глаза Нойдака видели!

— Что видели?

— Видели, как вдалеке, между деревьев, мелькнула чья-то тень, — сказал Нойдак, — Нойдак думал, что глаза обманулись, поэтому не сказал…

— Надо всегда говорить, — сказал Рахта назидательно, — а вдруг это враг!

— Человек так не может, — сказал Нойдак, — быстро-быстро мелькнул! Нойдак думал, что это Дух показался, потом понял — что не Дух.

— Это почему ж?

— Дух маленький ростом, а между деревьев был большой!

— Так ты говоришь, увидел своего Духа в первый раз, когда Перун промазал?

— Нойдак видел.

— И твой дух маленький?

— Он — дитя!

— А позади нас заметил взрослого?

— Тот, кого Нойдак видел между деревьев, был роста высокого… — согласился Нойдак.

— Ладно, все понятно, — сказал Рахта, — теперь мне веришь, Сухматий?

— Похоже, что так, — кивнул Сухмат, — одно странно. Почему это ты все время взгляды замечаешь, а я — нет?

— Вот и сейчас тоже, вот, на меня кто-то из темноты посмотрел! — сказал Рахта.

— Так пусть подойдет, да скажет, чего надо!

— Слова-то правильные, только не видно там, в темноте ничего…

— А ты позови! — сказал Сухмат, — глянь, и рыба уже изготовилась, если незнакомец другом окажется, так и угостить будет чем!

Рыба, наловленная днем в малой речушке, поджаривалась на углях. Рахта в этот раз готовил сам. Терпеливо дождался, пока кучка угольков перестанет выпускать голубенькие язычки пламени, покроется сероватым налетом золы, через который все ж остается виден яркий жар угольков. И, дождавшись, выложил подготовленную рыбешку на угли. Хотя подготовленную — это сильно сказано. Рахта опускался до того, чтобы потрошить живот только у самых крупных рыбин, справедливо полагая, что с мелочью можно не то что перед готовкой, но даже и перед едой не церемониться — просто положил в рот и ням-ням! Ну, а золы заменила сразу и соль, и все приправы, вместе взятые — и так разбаловались при дворе Ясного Солнышка, скоро и в походе разносолов потребуют. Нет, можно и почище — гостеваешь, скажем, в избе землепашца, да требуешь — почему не на золоте подают?

Пока автор все это рассказывал, Рахта обдумывал предложение побратима. Позвать, да как сказке…

— Может, лучше ты? — вдруг переспросил Рахта, — у тебя переговоры лучше получаются…

— Нет, братец, он все на тебя смотрит, — не согласился Сухмат, — стало быть, ты ему и нужон, тебе и переговор вести!

— Ладно, попробую… — сказал Рахта.

— Нойдак может помочь, у Нойдака голос громкий! — подал «голос громкий» северянин.

— Сиди уж! — махнул на него рукой богатырь.

Рахта отошел — для порядка — на несколько шагов от костра, поднял руку в приветствии и сказал громко, обращаясь в темноту:

— Выйди к нам, незнакомый человек, не бойся! Коли нет у тебя зла на нас, то у нас на тебя — и подавно нет. ….

Никто не ответил из темноты. Только послышался Рахте тихий вздох… Постоял, постоял еще Рахта, да так и не услышал более ничего, сам вздохнул и к костру вернулся.

— Да ты кушай, кушай, — напомнил пригорюнившемуся побратиму Сухмат.

— Что-то нет охоты…

— Кушай быстрее, богатырь, — решил припугнуть друга Нойдак, — а то Нойдак голодный да прожорливый, все быстро съест, Рахте ничего не оставит. И будет живот Рахты всю ночь бурчать, нам спать не давать…

— Ну, ладно, — улыбнулся Рахта и сунул рыбину в рот…

Наши герои ехали день за днем, ехали спокойно, мечей из ножен не вынимаючи. Да и луки знали только стрелы охотничьи в эти дни, боевые же нежились в колчанах — думали, небось, что о них и забыли…

Поля уже начинали все чаще чередоваться с лесами, а те, в свою очередь, становились все больше и гуще. Ночевали, как правило, в чистом поле, костер не тушили всю ночь. Лишь пару раз ночевали в деревеньках, с обязательной банькой…

В одной из деревенек неожиданно отличился Нойдак, причем как колдун, и, самое интересное, он обошелся даже без помощи давно и неизвестно куда запропастившегося Духа. Дело было простое. Недавний набег степняков был успешно отбит, обошлось без треб среди деревенских. Вот только напугали девчушечку лет пяти, да так, что она и говорить перестала, онемела, бедненькая…

Своего ведуна в деревеньке — с ее полудюжиной дворов — само собой, не было. А баушка Ванда, что ворожила поблизости, совсем немощная стала, теперь ей самой хлеб жевать нужно было, куда уж ей другим помогать… А тут — хоть и чужой, да все-таки колдун. Ну как не попросить горю-то помочь? Попросили. А Нойдак и рад стараться. Сам харю страшненько раскрасил, усадил девочку, да как начал вкруг нее бегать, в бубен бить да что-то страшное приговаривать… Испугалась девчушечка, закричала «Мама, мама!», да к матери на шею, и давай жалобиться… Так и заговорила!

Уж как Нойдаку спасибо говорили, как кормили, как веничками специально собранными парили… Впрочем, самое вкусное — молоденькая вдовушка с телом, как только испеченная пышечка — это вкусное-превкусное все-таки Сухмату досталось. Оно и понятно…

— Этот рыцарь давно здесь лежит, никто ничего не взял, — сказал мальчуган.

— Я бы и не притронулся, он, знамо дело, заколдован, — добавил другой малыш.

Мальчишки привели наших героев посмотреть на то, что осталось от закованного в железо с ног до головы рыцаря, неведомо как попавшего в наши края. По рассказу местных жителей никто не видел, как этот западный воин сюда приехал, просто однажды после сильной грозы нашли «это», лежащем в чистом поле.

«Это» было заковано в железный, уже начавшим ржаветь, панцирь, на голове был глухой шлем с узкими прорезями для глаз, ну, прям ведро — ведром, только что с дырками. И руки, и ноги были в железе, не было ни одного местечка, где виднелось бы тело того, кто был внутри доспехов.

— Влах хотел взять меч себе, — рассказывал мальчик, — только дотронулся — его синим огнем и ударило. Потом Влах лежал, посинел, но — оклемался! И больше никто не трогал…