Песнь ста миров - Цзюлу Фэйсян

совладав со слезами, стоящими в горле, женщина хрипло спросила:

– Ты теперь не просто человек, сестрица, поэтому скажи, сколько времени осталось, прежде чем душа моя рассеется?

– В лучшем случае у тебя есть месяц, в худшем – десять дней.

Вдруг что-то с грохотом упало на землю. Цин Чжуй обернулась и увидела на входе во двор оцепеневшего Е Цинъаня. Он смотрел на нее потрясенными глазами, не осмеливаясь поверить в услышанное.

В абсолютном смятении.

Глава 7

После ухода Бай Гуй Е Цинъань стал разговаривать все меньше и меньше, он часто останавливал на Цин Чжуй рассеянный взгляд и из ночи в ночь плохо спал. Стоило услышать из комнаты учителя кашель, как парню было уже не заснуть. Если она кашляла всю ночь, то и он до утра неподвижно смотрел в потолок.

Пока в один день после того, как Цин Чжуй тихо прокашляла с самой ночи и до рассвета, Е Цинъань не отбросил мысли о том, что она ему всего лишь учитель, всего лишь спаситель, и не ворвался в ее комнату. Сидя перед туалетным столиком, Цин Чжуй перевела взгляд с зеркала на него:

– Сегодня мне нужно будет спуститься с горы, Цинъань.

Он сжимал и разжимал кулаки снова и снова, пока наконец не спросил пропавшим голосом:

– Вы больны?

– Со мной все хорошо, всего лишь закончились румяна в шкатулке.

– Вы больны?! – Цинъань яростно уставился на Цин Чжуй, он давно так не злился. – Если больны, я отведу вас к лекарю. Если вам нужно лекарство, я приготовлю его для вас. Просто скажите, что с вами, лишь так я смогу помочь…

В конце концов она обернулась к нему. На лице ее не было краски, поэтому и неживой бледности было не скрыть. Она подняла со столика нефритовую заколку и медленно подошла к Е Цинъаню, а затем поправила его ворот и внимательно вгляделась в лицо:

– Сейчас для меня нет ничего лучше твоего незнания, Цинъань.

Подобная близость позволила парню яснее разглядеть изможденный вид женщины. Его сердце заныло, а затем его захлестнула ярость:

– Я не знаю, потому что вы никогда мне ничего не рассказывали.

Она слабо улыбнулась и не спеша вставила нефритовое украшение в узел его волос:

– Ты так незаметно повзрослел, а я даже забыла провести для тебя обряд совершеннолетия. Но разве ты когда-нибудь винил меня за это?

Парень не ответил, и тогда, закрепив заколку, Цин Чжуй продолжила:

– Все, что хочешь знать, я расскажу тебе, когда вернусь с румянами на гору, хорошо?

Его черные глаза загорелись, и, глядя в них, женщина чуть прикрыла свои. Ее фигура слегка подалась вперед и неожиданно прильнула к груди парня, руки скользнули вокруг талии и крепко обняли Е Цинъаня. Он застыл, растерянный от такой близости настолько, что был не в силах воспротивиться.

Ее щека нежно потерлась о его грудь.

– Ты даже не представляешь, какая ты для меня опора, Цинъань.

Парень неподвижно стоял на месте, сердце его разъедала горечь. Опорой для Цин Чжуй служил ее муж Е Цинъань, а для того Е Цинъаня, которого она сейчас обнимала, опорой была одна она.

– Когда я уйду, дождись моего возвращения, обязательно дождись!

Она махнула ему на прощание, а затем отвернулась, и ее глаза покраснели. Е Цинъань не знал, что заколку в его волосах создал он сам в прошлой жизни и что она таила великие чары, способные помочь ему вернуть воспоминания и силы из прежнего воплощения. Превратить его обратно в Кровавого Волчьего Короля – в Е Цинъаня, которого убила Цин Чжуй…

Женщина не осмелилась встретиться лицом к лицу с вернувшим память Е Цинъанем, боясь увидеть в его глазах ненависть и отвращение.

Глава 8

С перевязанной красной нитью шкатулкой румян в руках Цин Чжуй пробродила с самого рассвета и до полудня и только тогда медленным шагом вернулась во дворик в горах.

Она толкнула дверцу и обнаружила двор до ужаса тихим, а еще знакомую энергию в нем. Женщина горько усмехнулась – нечистая сила Кровавого Волчьего Короля вернулась и обратила в бегство живность рядом… Е Цинъань в конце концов вспомнил прошлую жизнь.

Цин Чжуй повернула голову и увидела его под деревом османтуса. Он стоял, заложив руки за спину и закрыв глаза, словно мысли его блуждали бесконечно далеко.

– Цинъань. – Приложив немало сил, она изогнула губы в небольшой улыбке. – Я вернулась.

Услышав эти слова, Е Цинъань открыл глаза и неподвижно уставился на нее. Глаза его лишились прежней черноты, превратившись в кроваво-красные великолепные озера:

– Цин Чжуй? Учитель? Как мне к тебе обращаться?

Его слова прозвучали спокойно, и тем не менее она услышала в них гнев, вскипающую ярость. Женщина опустила глаза и горько улыбнулась в душе.

– Не меньше дюжины лет рядом. Подобное и правда не может оставить равнодушным. – Е Цинъань с холодной усмешкой медленно встал перед ней. – Вот только, учитель, неужели ты забыла, как сама же всадила в меня меч когда-то? – Он поднял ее ладонь и опустил на собственную грудь. – Вот сюда, в самое сердце.

Кончики ее пальцев невольно задрожали.

– Убив меня, смогла ли ты жить спокойно?

Совладав с хлынувшим в горло вкусом крови, Цин Чжуй хрипло произнесла:

– Если бы мне велели выбрать вновь, я все равно бы направила на тебя клинок. Цинъань, что желал сотворить Заклинание небесных светил и получить Силу убийства божеств, был опасен для людей… Я… Мои чувства к тебе не имели значения, проступок есть проступок.

Он сбросил с себя ее ладонь и, задрав голову к небу, расхохотался, смех его был холоден:

– Какая же великая добродетель! Однако ключом к Заклинанию была нефритовая заколка, которую я подарил тебе. Что же ты скажешь на это?

Цин Чжуй оцепенела.

– Я отдал тебе все! – Он яростно стиснул зубы. – Это ты не захотела мне довериться, Цин Чжуй. – Сказав это и больше не взглянув на нее ни разу, Е Цинъань исчез в резко поднявшемся ветре.

Шкатулка упала на землю, и румяна рассыпались вокруг прелестным красным цветом. Словно вдруг опомнившись, женщина присела на корточки и растерянно потянулась за ней, пока наконец-то без сил не опустилась прямо на землю. Е Цинъань не собирался возвращаться, и румяна ей больше были незачем. О чьей реакции ей было теперь беспокоиться, для кого растягивать губы в улыбке…

Черные кончики пальцев, дрожа, легонько накрыли лицо, вот только слез им было не сдержать, и те заструились меж пальцев.

Тихие и печальные.

Единственное, что радовало Цин Чжуй,