Гала Рихтер - Семь историй Чарли-Нелепость-Рихтера

Я кивком показал Дику на Джой и Питера, дождался той секунды, когда он рванет к ним, защищая, а сам бросился наперерез Синклеру. Ни черта у него выйдет, билась в голове упрямая мысль. Я не позволю ему сделать с ними что-нибудь плохое. Не позволю, и всё!

Тонкое лицо Поля Синклера было омрачено гримасой разочарования. Я радостно оскалился, но моя радость была недолгой. Мимо, около уха с тихим, я бы даже сказал мирным, жужжанием пролетела пуля, и я запоздало понял, что нахожусь в самой гуще событий. Синклер, стоявший совсем рядом, окинул поле боя оценивающим взглядом, а потом повернулся ко мне и врезал прикладом. Последнее, что я помню: то, как кто-то взваливает меня на спину.

Дальше шла темнота.

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ, ЛИЧНАЯ, ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, ЧТО У КАЖДОГО ПОСТУПКА ЕСТЬ ПОСЛЕДСТВИЯ, И ИНОГДА ОНИ УЖ БОЛЬНО БЫСТРО НАСТАЮТ.

"..Делал обход. Тварь в Круге меняла

форму и в конце концов приняла вид

весьма привлекательной собачьей леди.

Но я не поддался на обман и не

нарушил границу Круга. С запахом ей

справиться не удалось…"

(Р. Желязны. "Ночь в тоскливом октябре")

Было больно. Черт, как же было больно.

Боль загнездилась в виске и скреблась тонкими острыми коготками. Боль была цвета стали. В уютной темноте, в которой я находился, боль выделялась как молния в ночном небе. Озноб… Холод…

Больно. Мать вашу, как же больно!

Я кричу от боли, тело выгибается дугой. Кто-нибудь, боже, кто-нибудь, избавьте меня от этой боли! Пожалуйста!

— Тихо, Чарли…Тихо… — чья-то мягкая рука касается виска, гладит голову. Голос. Спокойный женский голос, такой спокойный, что кажется, это море в тихий вечер. Голос дает желанное тепло, и боль растворяется в нем, становится частью вселенной.

— Мама, — шепчу я, — Мам… Не уходи.

Но тепло никуда не исчезает. Ладонь все гладит голову, пальцы перебирают давно забывшие о расческе лохмы.

— Я не уйду, мальчик. Не уйду…

Я верю ему, этому голосу. Темнота становится дружеской, почти материнской, и я погружаюсь в нее все глубже.

* * *

Через сколько часов произошло мое следующее пробуждение, я не знал. Подозревал только, что не через один день. Открыв глаза, я увидел светлые стены больничной палаты и открытое окно, в которое врывался, шевеля голубые занавески, холодный ветер. Пахло лекарствами, снегом и женскими духами — легким, почти воздушным ароматом.

С трудом приподнявшись, опираясь на локтях, я осмотрелся. На небольшом прикроватном столике стояла ваза с букетом, явно надранным не на местных клумбах, и валялся свежий выпуск "Нью-Йоркского времени". Отлично, решил я, хоть с определением места пребывания париться не придется.

Палата была странная. Будто частная. Раньше я частенько попадал в больницы, и всегда это была полупрозрачный бокс, через стены которого было видно, как бегают врачи, и слышно, как орет гудок в реанимации, и медсестры ругаются с санитарами. Но кто, и, главное, по какому поводу, мог положить меня сюда? Вроде я не такая важная шишка, чтобы лежать в собственной палате.

Так, оглядываясь, я начал методично вспоминать, что за такая хрень произошла, и почему я вообще в больнице. Обрывки воспоминаний сплетались в нечто целостное с трудом, и я рухнул обратно на подушки, мечтая, что придет какая-нибудь добрая сестричка, принесет мне кофе и сигарет, и я почувствую себя человеком.

Питер. Джой. Долбаный "Альтернативный мир" со своим рехнувшимся Синклером. Стычка в коридоре. Дик. Черный тяжелый приклад, стремительно летящий в лицо. Женский шепот в благословенной всеми богами темноте.

— Матерь Божья, — с чувством сказал я. Вообще-то, хотелось ругнуться, но я не стал, учитывая свою относительную целость и то, что мы вообще смогли выбраться из того, несомненно, милого местечка.

Дверь в палату открылась, и вошла молоденькая симпатичная медсестра с убранными в длинную косу рыжими волосами. Лицо у нее было типично строгое — и почему это у всех медиков такие лица?

— Здравствуй, Чарли, — сказала она, приближаясь к кровати, — Меня зовут Дона. Как себя чувствуешь?

— Как будто по мне асфальтоукладчик проехался. А в остальном — ничего. Где это я?

— В военном госпитале Нью-Йорка, — сказала она и улыбнулась. Военный госпиталь? Охренеть! Теперь палата VIP показалась мне маленькой и неприглядной. — По каким конкретно частям тела проехался твой асфальтоукладчик?

— Вроде только по голове, — ответил я, прислушавшись к ощущениям. Тело тоже болело, но это были, скорее всего, последствия от долгого лежания и от лекарств. — Но со всей дури!

— У тебя было сотрясение мозга, когда тебя к нам привезли, — поведала Дона, — Так что, убедительная просьба не вскакивать с постели от радости, не бегать, не прыгать и не играть в бейсбол.

— Ненавижу спорт, — утешил я, — А… ко мне никто не приходил? В смысле, я слышал женщину…

Воспоминание снова обожгло память, и я успел поклясться себе, что если это заявилась моя драгоценная мамаша, я вымету ее из палаты метлой для очистки снега, даже если мне придется из-за этого проторчать на кровати еще пару недель. Вот ведь дрянь, подумалось мне.

— К тебе много кто приходил, — усмехнулась Дона, — Одну ночь около тебя дежурила миссис Чейс, может, ты ее слышал.

— Миссис Чейс? — переспросил я в радостном недоумении, уже забыв про сам вопрос, — Миссис Мелани Чейс?

— Да. А что?

Я улыбнулся так широко, как только позволяло "окаменевшее" за несколько дней без мимики лицо. Ха!

— Да так, — ответил я, — Ничего особенного.

Пока Дона проверяла мою реакцию, я, краем глаза, изучал передовицу газеты. На первой же полосе была фотография семейства Чейс в полном составе: радостно ухмыляющийся Пит, Джой в обнимку с высоким темноволосым мужчиной и чуть полноватой, по домашнему какой-то уютной что ли, женщиной со светлой, как у Питера и Джой, шевелюрой. Там же, я с удивлением обнаружил и отвратительное фото самого себя, выдернутое, видимо, из моего "дела", лежащего у Риди — вид у меня на нем был куда как криминальный. Газетенка была от пятого января. Я мужественно перенес проверку глазной реакции, а потом все-таки не выдержал:

— Э-э-э, Дона, извините, а какое сегодня число?

— Восьмое, — не переставая проводить какие-то процедуры, отозвалась она, — И ты меня очень обяжешь, если не будешь дергаться, и дашь мне делать мою работу.

— А. Извините.

Она покрутилась около меня еще пару минут, записала что-то в блокнот, неодобрительно поджав губы. Кажется, будучи без сознания, я ей нравился больше.

— Извините, — в который раз повторил я. Столько извинений я не приносил за несколько лет вместе взятых, а тут за одно только утро — общение с медработниками всегда приводило меня в состояние некоторого ступора. — А когда меня выпустят?