Майк Эшли - Реально смешное фэнтези

Солнце, торпедированное немецкой подводной лодкой, медленно погружалось в залив.

— Есть три способа написать статью, — сказал старик и сплюнул коричневую липкую слюну. — И три способа поймать усатую рыбу, если это тебе больше по душе. Все одно.

Я старался не прислушиваться к отчаянным крикам обреченной команды. «Ну и жарища», — подумал я. А вслух произнес:

— То есть, ты хочешь сказать, должна быть драматическая завязка?

— Ну да! Вот захотел ты поймать лягушку. Не из тех больших, которых ловят острогой, чтобы есть. Следишь за мной? Малюсенькую такую, пятнистую к примеру. Многие поддевают их на крючок за верхнюю губу и за нижнюю тоже. Вроде никакой разницы?

«Только не для лягушек», — подумал я.

— Нет уж, есть, да еще какая! — Старик снова сплюнул, едва не попав в чайку, которая с криком метнулась прочь. — Ей же и не крикнуть от боли, да еще под водой, если ты проткнешь ее мухоловку? А ну как у ней насморк? Так-то! Ей же надо ртом дышать, так ведь? А ей обе губы крючком прихватили, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Некоторые ничего не соображают. Я как-то видел в Соноре,[17] как одному парню голову отрубили мачете. В салуне дело было. Их там кантинами называют.

— Мне казалось, мы сидим на этом пирсе, — сказал я.

Он не слышал меня.

— Напрочь отрубили. Голова подпрыгнула на полу, усеянном опилками, и три раза перевернулась, разбрызгивая кровь во все стороны. Страшнее ничего не видел. А ведь тело-то уже не могло думать, так ведь? Мозгов-то ведь нет.

— Есть люди, у которых мозгов отродясь не бывает, — мягко напомнил я ему, продолжая размышлять над тем, как мне начать эту статью.

— А вот пугаться могло. И напугалось так, что мама не горюй! Ведь страх-то не в голове, а где-то там, за пряжкой на ремне. И вот это тело выскочило из кантины и побежало по улице. А до другой кантины всего-то полквартала, не больше. Ты, может, думаешь, что тело понимает, что у него нет головы? Да поняло бы, если б задумалось. Только оно не задумывалось. Дело в том, видишь ли, что оно только что получило деньги и хотело потратить их, прежде чем помрет. Я последовал за ним. Оно подкатилось к стойке и говорит: «Плесни-ка мне самого лучшего пойла, что у тебя есть в этой твоей дыре». Говорить оно, понятно, не могло, рта-то нет, но по выражению пуговиц на рубашке было ясно, что ему нужно.

Легкий ветерок сыпнул на мой блокнот песком. Я чихнул.

— Бармен сразу смекнул, что к чему, и налил ему выпить. Ну тут и началось! Прям такое, чего я еще не видал! Тело взяло стакан, чтобы как бы выпить, следишь? И чуть было не запрокинуло его, но тут сообразило, что рта-то у него нет. Я подвалил к нему и говорю: «Слышь ты, болван, да ведь у тебя рта нет. Вали-ка ты со стаканом туда, где рот-то свой оставил». А оно меня не слышит — ушей-то нет.

— Понятно, — сказал я.

Я уже утратил к рассказу всякий интерес и теперь думал о другом — куда подевалась девушка, за которой я следил? Она снимала с себя купальник за креозотовым деревом, там, слева. С такой бы девушкой, размышлял я…

— Посоли ее, — сказал мне старик. — Но на подоконник не клади, даже если никакого доктора не увидишь. А я сказал, что эта голова сожрала все опилки, до каких только могла дотянуться. Да языком, понял?

— Конечно, — солгал я.

— И что это тело сделало? Вылило стакан в карман своей рубашки, а потом рухнуло как подкошенное. Я тебе зачем все это рассказываю? На такую наживку любая рыба клюнет. Да что там рыба, лягушка завопит так, что ты на нее «Ридерз дайджест» подцепишь.

День уже подходил к концу. Глядя на темнеющее небо, я различил буквы: ОТКУДА У МЕНЯ ТРИ ПОЧТОВЫХ ИНДЕКСА. Чернильно-черные на затянутом тучами небе.

— Но ведь это было не в Мексике, — сказал я старику. — А в Чикаго.

Он ткнул в меня указательным пальцем:

— А один из твоих индексов не начинается с шесть-ноль-шесть?

Я покачал головой:

— Пузырек в этом твоем приборе не мог тебе такого сообщить.

— Тоже мне, шутник, — наставительно произнес он. — Я, пожалуй, пока подкреплюсь. Съем пару «Генов».

Я думал, он добавит хлеба с майонезом. Но он не стал.

— А ты не тряс вот так головой, примерно страницу назад?

— Вроде нет, — ответил я.

— Ну, видать, это была настоящая змея. Выпей-ка лучше еще.

— Послушай, я собирался рассказать тебе о своих индексах — откуда у меня взялся «Свит один-ноль-три» на озере Цюрих, штат Иллинойс. Но твой треп заинтересовал меня. По-твоему, между редактором и усатой рыбой много общего. Сдается мне, ты не прав, потому как от редактора можно ждать хоть шерсти клок, а у рыбы даже чешуи нет. Как разрешишь такое противоречие?

— Сколько Ли платит тебе за это?

— Ладно, признаю свою ошибку. Мои индексы, хотел я сказать, шестьдесят тысяч десять, шестьдесят тысяч одиннадцать и шестьдесят тысяч сорок семь. Общая сумма — сто восемьдесят тысяч шестьдесят восемь.

— А если перемножить?

— Мой калькулятор не сможет показать такое большое число. Придется через логарифмы.

— Говорил же я твоей матери: с пацаном что-то не то. А как насчет кубического корня?

— Шестьдесят тысяч двадцать два и две трети вроде бы.

— Думаешь, тебе можно писать на такой индекс?

— Почему бы и нет?

— Еще бы тебе знать почему. А как насчет среднего?

— Да пусть пишут и на среднее.

— Я всегда говорил, что ты со странностями.

— Не так чтобы очень. Видишь ли, сами числа большие, но отличаются не слишком, а в таких случаях…

— Насколько большие? Напиши мне их тут.

Я послюнил указательный палец (противный вкус тут же напомнил мне о гусенице, которую я недавно насаживал на крючок) и написал эти числа на просоленных досках пирса: 60010, 60011, 60047.

— Не такие уж и большие. — Старик указал на небо, по которому сновали чайки. — Посмотри-ка на тех троих. Наверное, в полумиле отсюда. Размах крыльев — футов шесть. Вот это в самом деле много. Это то, что я называю большое число. Тебе, может, так не кажется. Может, ты видел и побольше в Швейцарии, но, по мне, и эти велики.

— Шестьдесят тысяч сорок семь — это не в Швейцарии, а на озере Цюрих.

— Довольно близко.

— Видишь ли, в Соединенных Штатах теперь уже не так часто пользуются почтой.

— Куда же тогда наклеивают марки? — поинтересовался старик.

— Не путай меня, дед. Посылать письма — это, наверно, слишком просто. На каждом углу висят почтовые ящики, всюду почтовые отделения и так далее.

— Которые почему-то всегда закрыты, — сказал дед и задумчиво почесал лодыжку своей деревянной ноги.

— Наверное, в этом причина. Наша почта в Барринггоне открывается в девять сорок пять и закрывается в четыре тридцать, а в субботу в полдень. Естественно, она закрыта все воскресенье и по всем мыслимым и немыслимым праздникам.