Джин Вулф - И явилось новое солнце

– Ах ты, гнусный обманщик! – воскликнула она и вновь прильнула к моим губам, уже не так грубо и в гораздо более долгом поцелуе.

В этаком гаме бессмысленно пускаться в расспросы; да, по правде говоря, если они хотели помириться со мной, то я, который не обзавелся на борту друзьями, кроме Сидеро, был более чем рад такой перемене.

Наша процессия миновала ворота трюма и потянулась по длинному, уходящему вниз коридору. Этот коридор вывел нас в ту часть корабля, которая оказалась не похожа ни на что из виденного мною раньше. Стены ее отличались иллюзорностью, но не в силу своей призрачной природы, а потому, что они каким-то образом уподоблялись тончайшей бумаге, и казалось, будто они могут вспыхнуть и сгореть в одно мгновение; мне вспомнились мишурные балаганы и шатры на ярмарке в Сальтусе, где я убил Морвенну и встретился с зеленым человеком. Некоторое время я стоял посреди всей этой суеты, силясь понять ее происхождение.

Одна из облаченных в плащи женщин взобралась на сиденье и хлопнула в ладоши, призвав к тишине. Веселье моряков не было подогрето вином, и потому скоро она добилась своего, а мое недоумение разрешилось. Сквозь тонкие стены я уловил, хоть и приглушенно, рев ледяного ветра Йесода. Несомненно, я подсознательно слышал его и прежде.

– Дорогие друзья! – начала женщина. – Благодарим вас за приветствие, за помощь и за всю ту доброту, которую вы проявили к нам на борту вашего судна.

Многие матросы ответили ей, одни – добродушно и снисходительно, другие – с той грубоватой вежливостью, после которой такими фальшивыми кажутся изысканные манеры придворных.

– Как я знаю, многие из вас – с Урса. Было бы, наверно, полезно определить, сколько именно. Не могли бы вы поднять руки? Пожалуйста, пусть те, кто родились на планете Урс, поднимут руку!

Руку подняли почти все присутствующие.

– Вы знаете, что мы осудили народы Урса, и знаете, за что. Теперь они сочли, что заслужили наше прощение и получили шанс занять то место, которое принадлежало им в прошлом…

Матросы зашумели и засвистели, в том числе и Пурн, но не Гунни, как я заметил…

– И они прислали своего эпитома, который должен действовать от их имени. То, что он утратил присутствие духа и скрывался от нас, не должно быть зачтено против него или против них. Скорее мы полагаем, что чувство вины его мира, проявленное таким образом, можно засчитать в его пользу. Как вы видите, мы собираемся доставить его на Йесод для судебного разбирательства. Как он будет представлять Урс на скамье подсудимых, так кто-то должен представлять его и в зале суда. Никто не обязан идти с нами, но капитан дал нам разрешение взять с собой тех из вас, кто пожелает. Они вернутся на корабль перед отплытием в следующий рейс. Те, кто не отправляется с нами, пусть отойдут.

Несколько матросов выскользнули из-за спин своих товарищей.

– Мы просим также тех, кто не рожден на Урсе, покинуть нас.

Ушли еще несколько человек. Многих из оставшихся я не рискнул бы назвать людьми.

– Все остальные отправляются с нами?

Раздался хор утвердительных возгласов.

– Подождите! – крикнул я и попытался протолкаться вперед, где меня смогли бы услышать. – Если…

И тут одновременно произошло три события: Гунни зажала мне рот рукой, Пурн закрутил мне руки за спину и то, что я считал одним из помещений нашего корабля, вдруг ушло у меня из-под ног.

Комната завалилась набок, сбив матросов и нас в одну яростно копошащуюся кучу, и падение это было ничуть не похоже на прыжки, которые я проделывал среди снастей. Притяжение планеты мгновенно завладело нами; и хотя я не думаю, что оно было так же велико, как притяжение Урса, после стольких дней, проведенных в слабом тяготении корабля, оно показалось очень сильным.

Ужасный ветер завыл по ту сторону переборок, и в мгновение ока самих переборок не стало. Что-то неведомое удерживало этот ветер. Что-то не давало нам упасть с миниатюрного флайера, как жукам с перевернутой скамейки, – но мы оказались посреди неба Йесода, и под нашими ногами был только тонкий пол.

Этот пол метался и брыкался, как боевой конь в пылу яростного сражения. Ни один тераторнис не скользил по склону воздушной горы так быстро, как мы сейчас, и у подножия этой горы мы взмыли вверх словно ракета, вращаясь в полете наподобие стрелы.

Еще мгновение, и мы точно ласточки заскользили между мачт корабля и уж совсем как ласточки ринулись вперед и понеслись мимо мачт, рей и шкотов.

Многие матросы попадали или опустились на колени, и поэтому я смог разглядеть троих йесодиан, которые привели нас на кораблик, а также впервые взглянул внимательно в лицо пленника. Их лица были спокойны, они даже чуть улыбались; его же лицо озарялось самой непоколебимой храбростью. Я знал, что на моей физиономии написан только страх, и чувствовал себя почти так же скверно, как в тот раз, когда асцианские пентадактили закружились над шиавони Гуазахта. Я чувствовал и кое-что еще, о чем не премину рассказать ниже.

Те, кто никогда не воевал, считают, что дезертир, бегущий с поля боя, терзается стыдом. Это не так, иначе он не дезертировал бы; за редким исключением, сражения устраивают трусы, которые боятся бежать. Именно так было и со мной. Стыдясь обнаружить свой страх перед Пурном и Гунни, я напустил на себя мину, которая, однако, напоминала настоящее проявление решимости не более, чем посмертная маска старого друга напоминает о его улыбке. Потом я помог подняться Гунни, пробормотав нечто нечленораздельное и выразив таким образом надежду, что она не ушиблась.

– Все досталось тому бедняге, на которого я упала! – ответила Гунни, и я сообразил, что она стыдится так же, как и я, но вслед за мной решила держаться твердо, несмотря на заметную дрожь в коленях.

В это время флайер поднялся над мачтами, выровнялся и расправил крылья. Мы чувствовали себя так, будто стоим на спине гигантской птицы.

Женщина, говорившая с нами, произнесла:

– Теперь вам будет что рассказать своим товарищам, когда вы вернетесь на корабль. Бояться нечего. Неожиданностей больше не будет, а упасть отсюда невозможно.

– Я знала, что ты хочешь сказать ей; но разве ты не видишь, что они уже нашли настоящего? – прошептала Гунни.

– Я именно тот, кого ты называешь настоящим, – ответил я, – и я не понимаю, что происходит. Неужели я не говорил тебе? Нет, не говорил. Во мне хранится память моих предшественников, и можно сказать, что я – это мои предшественники настолько же, насколько я лично. Старый Автарх, передавший мне свой трон, летал на Йесод. Летал точно так же, как я, или так же, как мне предстояло.

Гунни покачала головой – я увидел, что она жалеет меня.