Джин Вулф - И явилось новое солнце

Она все росла и росла, и поперек ее постепенно рассекла извилистая черная линия, линия, похожая на коготь – Коготь Миротворца, каким он явился, когда я впервые увидел его, вынув из своей ташки, и мы с Доркас подняли его к ночному небу, пораженные его голубым свечением.

Хотя голубая звезда и увеличивалась, как я сказал, черная линия разрасталась быстрее, пока почти полностью не закрыла голубой диск (к тому времени она уже представляла собой диск). Наконец я разглядел, что это было – одинокий трос, все еще державший мачту, которую мутисты вырвали с корнем из нашего корабля. Я поймал его, и оттуда, словно впередсмотрящий, увидел, как наша вселенная, зовущаяся Брия, удаляется и исчезает, тая точно сон.

15. ЙЕСОД

По всей логике, я должен был спуститься по спасительному тросу на корабль, но не сделал этого. Я поймал его не очень далеко от корабля, а кливера закрывали мне обзор; и я, сочтя себя то ли неуязвимым, то ли уже обреченным (не могу сейчас сказать точно), пробрался вместо этого на дальний конец троса и дальше, на самый конец перекладины, к которой он крепился, там устроился поудобней и стал наблюдать.

То, что я увидел, в сущности невозможно описать, хотя я и попытаюсь это сделать. Голубая звезда превратилась уже в диск чистейшей лазури. Я сказал, что она находилась не так далеко, как призрачные звезды. Но на самом деле она просто была, а их не было; кто мог сказать, что из них дальше? Чем дольше я смотрел на нее, тем больше убеждался в их иллюзорности – они не только не присутствовали там, где казались, но и вовсе не существовали и, следовательно, являлись не просто миражами, а, как и большинство миражей, обманом. Голубой диск все ширился передо мной, пока наконец я не увидел, что он подернут хлопьями облаков. Тогда я рассмеялся про себя и, еще смеясь, вдруг понял опасность, грозившую мне, осознал, что могу погибнуть в любой момент из-за своего ребячества. Но на некоторое время я задержался на прежнем месте.

Мы вплывали в самый центр того диска, и на краткий миг призрачные звезды образовали вокруг нашего корабля ослепительно белое кольцо – Венец Брии.

Потом мы прошли сквозь него и, казалось, повисли в лазоревом свете; за нами, там, где я разглядел чуть раньше лучистую корону юных солнц, теперь виднелась наша вселенная. В небе Йесода она смотрелась белоснежной луной, луной, которая скоро превратилась в одинокую звезду, а потом исчезла вовсе.

Если ты, когда-нибудь прочитавший эти строки, еще сохранил ко мне хоть какое-то уважение, несмотря на многочисленные глупости, уже совершенные мной, то сейчас ты непременно в досаде отвернешься от меня, ибо я расскажу о том, как повел себя точно дитя, напуганное тыквой с вырезанными глазницами. Когда мы с Ионой направлялись в Обитель Абсолюта, на нас напали ночницы Гефора – зеркальные существа, порхавшие, словно клочки сгоревшего пергамента из печной трубы, но при всей своей бестелесности способные убивать. И теперь мне, наблюдавшему, как исчезает Брия, почудилось, будто я снова узрел те создания, но серебряные, а не цвета сажи, какими были Гефоровы ночницы.

Ужас охватил меня, и я попытался спрятаться за реем. Спустя мгновение я понял, что это (как ты, читатель, наверное, давно уже догадался) всего лишь обрывки паутины снастей с порушенной мачты, подхваченные безумным ветром. Выходит, что вокруг был воздух, пусть разреженный, но не пустота! Я посмотрел на корабль и увидел поверхность палубы как на ладони. Все паруса исчезли, десять тысяч мачт и сто тысяч перекладин стояли, словно облетевший зимний лес.

До чего странно находиться в подвешенном состоянии, дышать собственной, изрядно подпорченной атмосферой и знать о существовании, но ничуть не чувствовать могучей бури, бушующей вокруг! Я снял с шеи оба ожерелья, и меня тут же едва не сорвало с моего насеста, а уши заполнил рев урагана.

И я глотнул этого воздуха! Любые слова прозвучат лживо, кроме тех, что это был воздух Йесода, ледяной и облагороженный жизнью. Никогда до тех пор я не пробовал подобного воздуха, но он показался мне хорошо знакомым.

Ветер содрал с меня рваную рубашку и понес ее, развевая, вместе с обрывками сорванных парусов; и в тот же миг я узнал его. Вечером, когда я отправился из Старой Цитадели в свое изгнание, я шел по Бечевнику, глядя на шхуны и караки, усеявшие широкий речной тракт Гьолла, и ветер, развевавший гильдейский плащ за моей спиной, рассказывал мне о севере; сейчас дул тот же ветер, громко читая повесть новых лет и распевая все песни нового мира.

Теперь куда? Под нашим кораблем я не видел ничего, кроме лазурной чаши и дымчатых полос, какие я наблюдал, когда мы еще находились в старой и захламленной вселенной, предшественнице этой. Через пару мгновений (ибо оставаться в бездействии на этом воздухе было равносильно гибели) я отбросил смутившую меня мысль и начал спускаться к кораблю.

И тогда я увидел его – не внизу, куда я смотрел, а над головой – огромная мощная дуга, протянувшаяся от края до края окоема, и белое облако, отделявшее нас от мира, испещренного голубым и зеленым, словно яйцо лесной птицы.

И я узрел еще более необычное явление – наступление Ночи на этот новый мир. Как братья нашей гильдии, она носила плащ цвета сажи и на моих глазах накрывала им весь дивный мир; и я вспомнил, что она приходилась матерью Ноктуа в сказке из коричневой книги, которую я когда-то читал Ионе; зловещие волки резвились у ее ног точно щенки, а она не заслоняла Венеру и даже Сириус; и я дивился, что заставляет корабль лететь, обгоняя ночь, если его паруса убраны и свет не может подгонять его вперед.

В воздухе Урса корабли иеродулов плавали где хотели, и даже судно, доставившее меня (а вместе со мною Идас и Пурна, хоть я и не знал об этом) на борт корабля, сначала пользовалось иным способом передвижения. Наш корабль явно обладал и другими двигательными силами, но мне казалось, что капитан выбрал самую необъяснимую. Спускаясь, я думал об этом и обнаружил, что предаваться размышлениям гораздо легче, чем прийти к какому-нибудь выводу.

Я еще не добрался до палубы, а корабль уже погрузился во тьму. Ветер дул непрестанно, словно нарочно силясь снести меня прочь. По моим представлениям, мне пора было почувствовать притяжение Йесода, но лишь палуба слабо притягивала меня к себе, как раньше, в пустоте. Наконец моя глупость сподвигла меня на короткий прыжок. Ураганное дыхание Йесода подхватило меня словно осенний листок, и прыжок швырнул меня на палубу, закрутив точно гимнаста; повезло еще, что я не разбился о мачту.

Ошеломленный и контуженный, я стал карабкаться по палубе в поисках люка. Не найдя его, я решил ждать наступления дня; и день тут же наступил, внезапно, как трубный глас. Солнце Йесода имело цвет чистейшего золота, раскаленного добела, и оно поднималось над горизонтом, резко очерченное, как кромка круглого щита.