Танит Ли - В поисках Белой ведьмы

Я боролся со священником, пытаясь оторвать его от себя. Он ухватился за мои ноги и хотел меня повалить, я нагнулся и нанес ему удар кинжалом. (Варвар из дикого племени… вооруженный убивающим светом… предпочитает воровское оружие.) Он захрипел, как человек, ворочающийся во сне, и выпустил меня.

Коридор должен был слева подниматься на поверхность, как я смутно помнил из путешествия предыдущей ночью. На склоне холма сиял день, я побежал туда, и никто меня не останавливал.

Глава 9

Несмотря на свою гордость и силу, я пошел в Крысиную нору, околдованный хессеками, и покинул ее полубезумным. Нет человека слабее того, который полагает себя непобедимым, ведь даже укусы пчел могут убить, когда их очень много.

Через некоторое время я обнаружил, что брожу по разрушенному верхнему городу Бит-Хесси. Я забыл, как туда пробрался, и не сразу смог сообразить, как мне выбраться оттуда через болота и лагуны. Случайно я вспомнил о хессекских лодках, спрятанных возле забитых илом причалов, и о кладбище старых кораблей, где, если другие планы спасения провалятся, можно будет соорудить какой-нибудь плот из обломков. Я не рассчитывал пройти по воде. Как раз сейчас я больше всего хотел быть просто человеком. Казалось, за мной наблюдает глаз, глаз старого Хессека. Я дрожал от усталости и ужаса и не мог собраться с мыслями.

Так я шел, шатаясь, в северном направлении, и над моей головой разбитые черные строения порта Хессу покачивались в такт моим неровным шагам.

Низкое серо-голубое небо давило дневной жарой. Однажды что-то заверещало в болоте среди высоких деревьев-папоротников. Один раз я по колено провалился в разинутый рот глинистой лужи между домами и с трудом выбрался оттуда.

Я не видел ни людей, ни зверей. Но ни до порта, ни до берега я не дошел.

Наконец, я улегся прямо в грязь среди высокой травы в тени какой-то стены, не выставив стражи против врага. (Он был повсюду. Зачем трудиться, чтобы выследить его?). Их Сила поглотила мою. Они держали меня. Я удрал из подземелья и был пойман на поверхности. Я бормотал, как в бреду, дремал, вскакивал — жалкое зрелище, если только здесь был кто-нибудь, чтобы пожалеть меня.

Когда я пришел в себя, свет таял в желтых и бронзовых полосах за скрещенными клинками листвы в вышине и разбитыми крышами. Что-то дергалось возле меня — я обнаружил, что шесть или семь пиявок выползли из лужи на улице и впились в мои икры. Я отодрал их. В туманном свете сумерек я увидел, как текла кровь. По законам масрийского театра в такие моменты всегда начинается гроза. Мелодраматические эффекты — раскаты грома, красная молния — поэтически передают стенания и молитвы обреченного героя. Так оно и было. Небо потемнело, нагнетая тяжесть, надвинулось, как гора, которую внезапно прорезали три белых лезвия, и раздался звук сталкивающихся облаков. На развалины полился дождь, горячий, как моя кровь.

Я нырнул в дверной проем и съежился там среди теней. Снаружи, как занавес, висел дождь. По небу прогрохотал гром, и моя голова внезапно стала ясной. Казалось, жизненные силы и сообразительность вновь наполнили меня. Я посмотрел на укусы пиявок — они затягивались. Пора было пробиваться к пристани. Гроза смыла все их грязное колдовство, и я мог найти и лагуну, и лодку, и добраться до открытой воды.

Позади я услышал свое имя, произнесенное шепотом. Это было не то имя, которое я себе выбрал, а то, которое дало мне мое племя.

Тувек.

Я медленно повернулся, не желая видеть, оставив неотмытый нож в ножнах, зная, что он мне не пригодится.

За дверью был зал, уходивший в глубь дома; скудный свет проникал сквозь дыры в стенах, ничего нельзя было разглядеть, лишь в дальнем конце виднелось белое сияние. Я не мог рассмотреть, что это, но пока я смотрел, сдерживая дыхание, в воздухе появились и поплыли мягкие нити, которые цеплялись за неровные стены, разрушенный потолок; наконец они начали обвиваться и вокруг меня. Огромная паутина. А в центре ее, в бледном сиянии — паук?

Я пошел туда, по направлению к белой сердцевине паутины. Это произошло не столько по принуждению, сколько по злому, отчаянному убеждению, что другим путем мне отсюда не уйти.

Нити паутины лопались под моим напором и снова соединялись, крепко обматываясь вокруг меня. Теперь я мог видеть нечто в бледном свете в самом центре сияния. Я понял, что ждал этого с того момента, как проснулся и увидел Лели, сидящую в ногах моего ложа и рассказывающую мне мои сны.

Я предчувствовал, что найду Уастис, и забросил свои сети для нее. Но с годами, равными всей моей жизни, она стала более коварной и вполне могла приготовить свое оружие. Какое же место могла выбрать моя мать, более укромное, чем Бит-Хесси на болоте? Какое царство могло быть для нее лучше, чем это гнилое, прячущееся, горящее желанием мести?

Она была в два раза меня старше или, может быть, немного больше, но выглядела, как я и подозревал, еще более старой. Ее лицо, как всегда, было закрыто, но на этот раз по хессекским обычаям покрывалом из плотного белого шелка, а руки и шея оставались обнаженными; жилистое, грубое, белое тело присохло к костям, а под платьем обозначились две иссохшие груди, которые никогда меня не кормили. Ее белые волосы были заплетены и уложены при помощи серебряных заколок, а длинные ногти на руках окрашены в цвет умирающего огня.

Я не мог вымолвить ни слова. Я поклялся убить ее, когда найду, но я был беспомощен. Я таращил глаза, как идиот, а она говорила, эта ведьма, и ее голос был юн, свеж и прекрасен, и он был тверже синего металла.

— Моя ненависть помогла мне избавиться от твоего отца. Тебя я тоже могу убить. Если только ты не согласишься служить мне.

— Если тебе нужна моя служба, тебе следовало оставить меня при себе.

— Ты был его проклятием для меня, — сказала она.

— И сейчас то же самое.

— Хессек мой, — сказала она. — Повинуйся мне. Веди моих людей к победе, и я сохраню тебе жизнь и вознагражу тебя.

Внезапно мой мозг ожил. Я понял.

— Отребье, — сказал я. — Они — отребье. Отбросы. Хессек ничто для Уастис, кошки-богини Эзланна. Это еще один трюк жрецов Шайтхуна. — Прежде чем я успел договорить, моя рука дернулась к ней и сорвала покрывало с ее лица. Я отскочил назад, мои глаза чуть не вылезли из орбит. Это было совсем не женское лицо, а морда белой рыси, мех ее шкуры задел мою ладонь, когда я срывал то, что ее закрывало; я почувствовал резкий запах из ее рта. Бледно-зеленые радужки — как разбавленный нефрит, на коричневых зубах — пятна старой крови.

Я знал, что это обман зрения, но все до последней детали выглядело очень натурально. В панике я вытащил нож из-за пояса и воткнул его в поблескивавший правый глаз. Реальность встретилась с нереальным, когда нож вонзился в ткань, и она вскрикнула. И исчезла. Дрожащая сеть стала тем, чем была: паутиной. Ничего не осталось от паука — колдуньи — кошки — королевы. Нож валялся на полу, но он был в свежей крови.