Лана Тихомирова - Особый соус для героя

- Он не за деньги работает. За идею, - ухмыльнулся Виктор, перебирая клавиши фортепиано, - И потом знаешь: любовь-то она не ржавеет, даже если умерла вторая половина. Может быть, он ради памяти Пенелопы там работает, у нее же кроме докторской степени ничего не было. Тоже за идею работала, она мне рассказывала, когда мы в шахматы играли.

- Ты с ней в шахматы играл?

- С Кукбарой. Та любила шахматы, а Пенелопа больше шашки.

- По поводу неумирающей любви, - фыркнула я, злобно распиливая любимого на части взглядом, - мне стоит начать ревновать тебя к прошлому… Тогда к какому?

Виктор посмотрел на меня внимательно и мрачно, потом расцвел.

- Брижит, а давай прекратим, а? Я насчитал, мы уже три раза поссорились. Счет 2:1 в мою пользу, вручи мне награду за самого агрессивного инициатора домашних ссор, тирана, самодура и злобного психа-невростеника, - он встал и подошел ко мне.

- Тебе отлить статуэтку в бронзе или медаль выковать? - фыркнула для острастки я.

- Поцелуя будет достаточно.

Глава 2.

Действительно, стоило устроиться работать в 58 стационар при заводе, чтобы узнать его номер, но так и не узнать, почему все-таки венерологическое отделение и психиатрическое нужно рабочим завода. Какие у них такие профессиональные заболевания? Вопросов у меня и без этого было полно. Я ничего не успевала: ни нормально работать, ни нормально учиться, хотя практика хорошо помогала в изучении теории.

Дорожка мимо поликлиники до стационара стала родной. Я с нетерпением ждала, пока зацветут белые цветы в саду, и он будет как заснеженный. Зима летом - мечта идиота!

Каждый раз, проходя мимо таблички, мне хотелось взять тряпку и протереть наконец-то ее, но гордость специалиста не позволяла мне марать руки черной работой. Своей черной работы было завались.

Мне дали парочку скучных алкоголиков, но в основном я занималась картами для доктора ван Чеха, пока он занимался моими алкоголиками. В чем-то я была ему благодарна.

С доктором произошли разительные перемены. Во-первых, он начал изменять работе с живой женщиной! Во-вторых, он женился на этой женщине и усыновил ее двоих детей!! Насколько мне было известно, мальчика и девочку восьми и четырех лет, соответственно. Дети к нему быстро привыкли, стоило только доктору взять отпуск впервые за много лет и поехать на семейный отдых. Даже жалко было слушать его по-детски восхищенные рассказы о море и том, какие же все-таки милые "эти маленькие раздражители".

В-третьих, доктор стал меньше притрагиваться к коньяку, хотя в обед нередко употреблял немножко для бодрости. В-четвертых, великолепнейший стал уходить с работы вовремя, и почти постоянно опаздывал. В-пятых, он слегка располнел, особенно после того, как съездил на море. В-шестых, женатый доктор ван Чех оказался еще более беспечным, чем холостой. Он стал отмахиваться от того, что ему говорил главврач, но к обязанностям относился также щепетильно, сколь и своеобразно.

В холле на полочке уже лежала шляпа доктора с нарисованной на ней улиткой. Улитка теперь была цветная: болотно-зеленая, в коричневом "домике", усики были один розовый, а один желтый. Дети ван Чеха, в порыве любви к доктору, раскрасили ранее нанесенную на шляпу черно-белую улитку в дикие цвета. Доктор долго возмущался, даже устроил скандал, а потом любовно отредактировал работу детей и закрепил это специальными красками. Шляпу свою он носил теперь с двойной гордостью.

Я переобулась и повесила плащ на крючок, над которым висела бумажка: "Мл. спец-т Брижит Краус дер Сольц", прямо рядом с крючком: "Вед. вр. Вальдемар Октео ван Чех", который в этот раз пустовал.

К слову, после истории со шляпой, ван Чех прятал свое пальто с ангелами от детей подальше. Как-то он рассказывал, что младшая, увидев его в этом пальто, впала в экстаз, а после у впечатлительной девочки началась форменная истерика. Мальчик никак не отреагировал: "Ангелы и ангелы, подумаешь, невидаль, какая!" - рассказывал потом доктор. С тех пор психоделическое пальто было упрятано в шкаф туда, куда дети добраться не могли.

Я улыбнулась своим воспоминаниям и поднялась на лифте на третий этаж, в ординаторскую. Там меня встретил нарисованный в полный рост Виктора доктор, хитро улыбавшийся синими глазами. У портрета доктора была особенность, которую отмечали все, кого не выносили с сердечным приступом из ординаторской: доктор на картине был как живой и иногда менял выражение глаз. При этом он часто был грустен, тогда когда настоящий доктор веселился.

Самого доктора в ординаторской не было. На столе лежала записка. Я пробежала ее глазами и хмыкнула:

"Ван Чеха Нет! В.О. Ван Чех".

Шутка совершенно в духе доктора. Я посмотрела на часы: успею попить чаю. Я заварила в чайнике, формы большой клубники (подарок Британии на работу любимому мужу), зеленый чай и села в кресло за стол.

- Ох, ты тут уже! Приветствую, - доктор стремительно ворвался в ординаторскую, и если бы дверь не хлопнула, я бы решила, что он прошел сквозь нее.

- Доброе утро, доктор.

- Как настроение? Чего грустишь?

- Я грущу?

- Ты садишься в мое кресло, когда тебе грустно, а вообще сидишь возле вон той адской клубники, которую люди почему-то именуют чайником, - доктор говорил с расстановкой и мыл руки, а потом направился ко мне, - поближе к еде стараешься держаться, это верно. Ты тоща, как смерть!

- Все-то вы замечаете, доктор, - сказала я, понимая намек, и пересела на стул.

- Экий я наблюдательный не правда ли? - улыбнулся доктор и сел в свое кресло осторожно. Оно жалобно заскрипело, не выдерживало старое кресло постоянных размашистых падений в него доктора. Но с доктор с креслом расставаться не хотел даже под страхом однажды упасть на пол и повредить позвоночник.

- Не правда ли, - огрызнулась я.

- Эхолалия - плохой признак, - мгновенно парировал доктор, что-то записывая на бумажке, - Ты, правда, не в форме сегодня, Брижит. Что-то случилось? - шандарахнув ручкой по столу, сказал доктор и испытующе посмотрел на меня.

- Да, все в порядке.

- Да, не дури доктора.

Я вздохнула и рассказала, о вчерашнем вечере.

- Легче стало? - спросил доктор, опять углубившись в бумажки.

Я прислушалась к себе, и поняла, что стало легче, незаметное напряжение и тревога растворились, как не бывало.

- Да, легче.

- Вот, что и требовалось доказать, - улыбнулся ван Чех, - Не стесняйся рассказывать коллегам о своих переживаниях, потому что достойный психиатр должен быть свободен от собственных гнетущих эмоций.

- Как же вы тогда в прошлом году работали? - удивилась я.

- Пей свой внутриклубничный чай, дитя мое, - кротко сказал доктор, - Плохо я работал, из рук вон. Ты же знаешь, что не я не общаюсь с коллегами, а они со мной. Пенелопу любили все, а ее любимца не любит никто. Так легко пробиться в зав. отделения! Мне никто не может этого простить.