Сергей Радин - Путы для дракона

— Наверное, нет, — неуверенно произнёс Леон. — Вообще‑то было однажды, но я тот случай так и не… не понял до конца, что именно случилось.

— Ты расскажи само событие, — предложил док Никита, — а мы посмотрим, что же в нём странного.

— В сущности, ничего особенного не произошло… Когда Мишка был маленький, на него напали две собаки.

— Мишка — это кто? — захотел узнать Рашид.

— О Господи! — ошеломлённо сказал Брис. — Ещё и Мишка!

— Хоть одна собачка в живых осталась? — спросил Игнатий.

— Не молчи, Леон! Начал — договаривай!

Дружеский галдёж внезапно стих. Странное упрямство, с которым Леон смотрел на Бриса, упрямство, близкое к обиде, отчётливее всего угадывалось в его сведённых бровях.

— Больше я ни слова не скажу, пока Брис не объяснит, что значит его риторика по поводу моих детей.

Проснувшийся ветер лениво ссыпал пыль с обломков и плит, и она неохотно летела, шуршала по шершавым поверхностям. Высоко в чистом небе четыре стремительные маленькие птицы будто вознамерились воспроизвести следы суматошных пистолетных выстрелов, то ли затеяв игру то ли просто радуясь долгожданному воссоединению.

— Леон, видел у себя на локте наколку? Со своим именем? — спросил док Никита и после кивка Леона продолжил: — Давай так. Договоримся, что ты наш Леон и никаких ошибок здесь нет. Можешь молчать о своей жизни в реальном мире сколько угодно. Мы же, пока ты не обрёл память, не будем распространяться о той политике, которая касается тебя слишком живо. Естественно, мелочи, необходимые для твоей безопасности, мы тебе сообщим.

— Док Никита прав, — сказал Рашид. — Зачем тебе что‑то объяснять, если через час–другой обычного времени ты наверняка всё будешь знать сам. Да ещё больше нас.

— Приступим к насущному — сказал док Никита, снял с себя камуфляжную рубаху и, расправив её на земле изнанкой, показал подобие карты. — Часть города на побережье мы прошли вдоль и поперёк и кое–какие ориентиры себе наметили. Вот здесь «фонтаны». По этим вот трём дорогам в основном разъезжают «тараканы» — с ними ты, Леон, уже знаком. Вот, вот и вот — «колодцы»: ухнешь хоть в один — поминай как звали. Места скопления «блинчиков» мы отметили тоже в трёх случаях…

— Если отметили, то как нарвались на них? — Брис жадно вцепился в карту.

— У меня такое впечатление, что они используют «колодцы» для перемещений, но сами далеко от них не уходят. Смотри сюда. Вот наше место. Видишь, мы рядом с «колодцем». «Блинчики», если б мы с ними не встретились, погуляли бы здесь немножко и ушли бы на своё обычное место обитания.

— А это что?

— «Зеркальный лабиринт». Мы думаем, там заблудился кто‑то из наших. Наши соколы не такие чувствительные, как Вик, но раза два и они там что‑то видели.

Леон почувствовал ревнивую тревогу. Обстановку он начал расценивать таким образом, что все эти полузнакомые ему люди, кажется, здорово рассчитывают на него и на его птицу. А он пока воспринимал Вика на почти бессознательном уровне, именно так — «моя птица»; знал, сокол попал когда‑то в труднейшую переделку. И пусть его подлатали (он до сих пор удивлялся: надо же — птица–киборг!), Леон знал также, что Вик очень быстро устаёт. Отсюда он делал вывод: с ним Леоном, делайте, что хотите, — Вика не трогайте!

Он очнулся от своих размышлений, когда кто‑то зарычал ему почти в самое лицо. Быстро оглянувшись, Леон с облегчением понял, что рык к нему непосредственно не относится.

— … по краю «воронки»! Только по краю! — орал Игнатий.

— С одним барьером Леон уже слабее! — яростно отбивался Брис. — Не забывай к тому, что барьер — это всего лишь гипотеза. А если и амнезия, и новая личность — результат ушиба головы? Нам ведь известны случаи, когда после лоботомии на свет являлся совершенно иной характер, не говоря уже о многочисленных случаях слегка корректированного поведения, обретения или, напротив, потери привычек. Док, что молчишь?

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — несколько легкомысленно отозвался док Никита. — Почему бы не спросить у виновника споров? Собственно, от него одного зависит, что мы должны будем делать.

— Глупо! — огрызнулся Игнатий. — Он же сейчас не тот, кем был! Он скажет — «не хочу»! И что будете делать? Ждать у моря погоды?

— Ты так хорошо изучил его новую личность?

— Я попробую.

Леон сказал тихо, но сидевший рядом с ним насупленный Игнатий быстро развернулся к нему всем телом.

— Что ты попробуешь? Что ты вообще понял?

— Я понял, что есть вероятность возвращения памяти, если я пройду по краю «воронки». Я понял, что с моей нынешней амнезией есть вероятность получить ещё одну, поскольку я слабее, чем тот Леон, которого вы знали. И ещё я понял, что во мне, наверное, и правда две личности, потому что я помню себя человеком мирным, но сейчас, Игнатий, уж прости меня за грубость, но очень хочется набить тебе морду.

Никто не засмеялся, только лица у всех просветлели, а Брис пробормотал:

— Может, и пройдёт… Личность, может, и другая. Характер, может. Другой… Нутро‑то крепкое. Леон, если не секрет, почему ты решился?

— Подчиняюсь обстоятельствам. Это ваш Леон привёл меня сюда. Назад‑то дороги нет. И… и… Я не помню, как и что там происходило, но обе собаки погибли.

Он снова увидел плачущего Мишку, бегущего к нему; ротвейлеров, грузными прыжками настигавших мальчишку, и кровожадную уверенность их квадратных морд. Он снова окунулся в темноту, ножом резанувшую его по глазам. Жило и грело только маленькое тельце и хриплое икающее детское дыхание ему в шею. А потом чёрно–красное стало исчезать, и ему стало плохо при виде неподвижных собак в неровном ореоле тёмно–алого… Он тогда быстро попятился в подъезд, вжимая лицо Мишки в собственную ладонь… Мальчишка собачьих трупов не увидел, но рана в его душе осталась. И сейчас Леон чувствовал себя таким же уязвимым, как Мишка. Разница только в преимуществах возраста. «Врёшь как сивый мерин — вздохнул Леон про себя. — Какое же это преимущество, если некого взять за руку, когда тебе плохо? Дурацкий миф о мужской несгибаемости, или как там это ещё называется…»

Недавнее прошлое с неимоверной силой тянуло погрузиться в воспоминание так глубоко, что Леон в очередной раз отключился от разговора. Когда он понял, что прослушал пару реплик, заставил себя вникнуть в обсуждение.

— Извините, кажется, я чего‑то…

— А уж ему тем более! — вновь орал, надсаживаясь до хрипа, Игнатий (Леон с лёгким ужасом подумал: «И я ностальгически вспоминал под этот жуткий рёв?»). — Мы и без ребят обойдёмся! Наоборот будет здорово, если Леон в здравой памяти соберёт нас всех!

— Подожди! Леон, ты понял, что предлагает Игнатий?