Василий Головачев Головачев - ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЗВЕРЯ

— Один? — спросил он, кивая на прихожую; полковник со всеми коллегами разговаривал на «ты», даже с директором.

Елисей Юрьевич отступил.

— Заходи.

— Я ехал мимо и решил заглянуть. Есть пара вопросов, которые хотелось бы прояснить. Ах да, извини, — спохватился полковник. — Прими мои искренние соболезнования по поводу гибели твоей жены. Елисей Юрьевич кивнул, сжав зубы, усадил гостя на диван в гостиной, принес чашки, чайник, сахар и лимон.

— Бутерброды, сыр?

— Не надо, я с лимончиком тепленького хлебну. Дрянь погода! Не апрельская. Обещали потепление, а температура выше восьми градусов не поднимается.

Они поднесли чашки к губам, отпили по глотку.

— Плохо выглядишь, — равнодушно сказал Гольдин. Он был небольшого роста, но плотный, осанистый, круглоголовый, с залысинами, с умным взглядом черных глаз. — Взял бы недельку-другую для отдыха.

— Я подумаю, спасибо за заботу. Что за вопросы ты хотел прояснить?

— Их всего два. — Полковник отпил полчашки чая, посмотрел сквозь нее на свет и поставил. — Первый: откуда у тебя сведения по Жмутенко? В штабе его знают как хорошего специалиста и честного офицера.

— Я видел его в компании с Гелаевым. — Елисей Юрьевич не стал говорить всей правды и вмешивать в это дело Горшина.

— Где?

— В Грозном, в развалинах тракторного завода, откуда начинается подземный ход к базе Гелаева.

— По нашим сведениям, полевой командир Ге-лаев погиб при странных обстоятельствах.

Смирнов выдержал острый взгляд собеседника, невозмутимо пожал плечами.

— Надеюсь, мое сочувствие не требуется?

— Извини, я понимаю, у тебя такое горе, а я снова ворошу прошлое. Но это моя работа, Елисей, я и рад бы тебя не трогать, да не могу. Хотелось бы выяснить, откуда идет утечка информации. В твою встречу с Гелаевым, я имею в виду контакты Жмутенко и Гелаева, — я не верю, но откуда-то ты знаешь об этом?

— Как тебя понимать? — насторожился Елисей Юрьевич.

Гольдин усмехнулся.

— Как говорил Оскар Уайльд: «Я живу в постоянном страхе, что меня поймут правильно». Дело в том, дорогой коллега, что подполковник Жмутенко работает на нашу контрразведку и никак не мог быть связан с Гелаевым.

— Значит, я видел не его, — сухо сказал Елисей Юрьевич.

— Тогда кого?

— Это допрос? — еще холоднее спросил Смирнов.

— Ни в коей мере, — запротестовал Гольдин, выставляя перед собой ладони. — Но ради выяснения обстоятельств дела эти вопросы надо решать немедленно. Я их только озвучил, а главное заинтересованное лицо — начальник Управления «Т» генерал Молчанов. Он сейчас у себя, поехали к нему, побеседуем, поспорим, а? Как говорится, в спорах рождается истина.

— Это заблуждение. В споре истина не рождается, а познается, проясняется, рождается же она помимо спора.

— Ну все равно, поехали. Заодно и пообедаем, твой чай не спасет меня от голода.

— Хорошо, поехали, — подумав, согласился Елисей Юрьевич, отказавшись решать в уме загадки службы гостя. — Я и сам хотел попасть на прием к Молчанову. Только придется завернуть на бензоколонку, У меня бензин почти на нуле.

— Поедем на служебной «Волге», я ее не отпустил. Она же тебя и обратно отвезет.

Елисей Юрьевич кивнул, не обнаружив подвоха. Вернулось тоскливое настроение ненужности и равнодушия. Ни одна беседа с начальством, ни одна операция контрразведки не могла воскресить Веру и маму, остальное было не главным.

— И вообще, мы можем пообедать в Думе, — продолжал развивать тему Гольдин, пока они спускались во двор дома. — Я предпочитаю депутатскую кухню, а не нашу: и выбор больше, и дешевле.

— Я не хочу, — буркнул Елисей Юрьевич. — Могу подождать в машине.

— Зачем же, тогда поедем к нам, я потерплю.

Они вышли во двор, где среди подержанных иномарок и потрепанных «Лад» стояла черная «Волга» с флажком на капоте. Гольдин направился к ней, заводя разговор о преимуществах депутатского положения по сравнению со своим. Елисей Юрьевич слушал вполуха, находясь в зыбком равновесии яви и небытия. Снова накатило глухое состояние одиночества и тоски, захотелось скрыться с людских глаз, никого не видеть и ни с кем не разговаривать. Потом сквозь эту глухую стеку пробился тоненький голосок тревоги, и Смирнов очнулся, чтобы оценить подсказку интуиции. Однако сделать практически ничего не успел, только сообразил, что его ждали.

До машины Гольдина оставалось всего с десяток шагов, когда вдруг распахнулись дверцы стоящего неподалеку микрофургона «Баргузин», и показавшийся в проеме человек в черном комбинезоне и в маске дал в Елисея Юрьевича очередь из пистолета-пулемета с насадкой бесшумного боя.

Очередь легла точно в одно место — в грудь Смирнова. Если бы стрелок направил ее в голову, Елисей Юрьевич был бы уже мертв, но убивать его не хотели, во всяком случае, сразу. И хотя он среагировал, превращая тело в подобие «телесных лат», однако не так быстро, как требовалось, и две неотраженные пули поразили легкие и сердце

Тем не менее он, наверное, смог бы справиться с засадой, имеющей только огнестрельное оружие, и уйти, чтобы в укромном месте залечить раны, смертельные для любого другого человека. Но засада была подготовлена для захвата именно такого мастера, как он, с учетом всех его возможностей. Микроавтобус был изнутри заэкранирован, что не позволило Елисею Юрьевичу вовремя услышать голос сторожевой системы. Да и момент был выбран подходящий — когда он находился в угнетенном состоянии и не ждал нападения. Поэтом оно и увенчалось успехом.

Когда Елисей Юрьевич остановил сердце, переходя на резервную клеточную биоэнергетику, усилием воли попытался ускориться, ему вдруг показалось, что на голову упала массивная бетонная плита. Покачнувшись, он оглянулся, увидел в руке Гольдина пистолет с необычайно толстым дулом, и все понял. Это был гипногенератор «удав», или в просторечии «глушак».

Затем наступила темнота…

Он уже не видел, как его быстро и умело перенесли в фургон, человек в голубоватом халате сделал ему укол, подключил к аппарату искусственного кровообращения и нацепил кислородную маску. «Баргузин» с воем понесся по улицам, игнорируя светофоры, и через полчаса доставил тело Смирнова к двухэтажному белому домику с узорчатой металлической оградой, расположенному на тихой улочке в районе аэровокзала.

Очнулся Елисей Юрьевич через двое суток на специальном хирургическом столе, привязанный к нему за руки и за ноги. Долго приходил в себя, то погружаясь в темноту, то всплывая, прислушиваясь к пространству вокруг и не понимая, почему он не может двинуться с места. В глазах жгло, будто туда насыпали песку, грудь давил горячий камень, дышать было больно, в руках торчали гвозди, а мышцы, казалось, отсутствовали вовсе.