Ахэнне - Принцип подобия

Целест чиркнул лезвием по столу. На обсидиане осталась зазубрина.

— Подавитесь гребаной властью! К черту ее! Нам нужен Мир Восстановленный — и только он, а вот вы получите трупярни и руины, потому что не видите дальше собственного носа. Вы не были на улице Новем. Задворки, верно? Вам плевать на отчеты — погибло сто человек, двести, какая разница — ваши задницы в безопасности! Пока сами не взбесились…

Шипы описали кульбит перед лицом Адриана Альены. Двое его соседей отклонились, едва не перевернув тяжелые золоченые стулья, но Верховный Сенатор даже не сморгнул.

— Забываетесь, молодой человек, — сказал он. Тоном отца, что журит сына за неприличное поведение. Целест захлебнулся новым выпадом, как-то сник. Костяные лезвия стыдливо поползли под кожу.

— Извини… те, — пробормотал он. — Но я говорю правду! Рони может показать, как оно было, — он подтолкнул вперед мистика, — Рони, покажи им!

Молчание опешивших сенаторов сменилось гулом. Одержимые далеко, а мистик-"мозгожор" — вот он, рядом. Отмахивались — убери его, словно заставляя защелкнуть намордник бойцовскому псу. Рони плотнее надвинул капюшон. Нет, он не собирался "показывать".

— Вы закончили, молодой человек? — осведомился Сенатор; он сцепил пальцы в плотный узел — это, наверняка причиняло боль, вспухшим артритным суставам, но Адриан Альена не подал виду. — Теперь позвольте ответить на ваши претензии.

Экран загорелся снова, Целест различил карту Эсколера — Мира Восстановленного. От центра Европы и на юг, холодный север пестрел белыми пятнами, как и Черный континент, и бывшая Австралия. Пределы — так именуют выжженные под корень территории; люди живут и среди развалин и пустырей, а Цитадель посылает туда Магнитов, но вместо цивилизации — натуральное хозяйство, средневековье по соседству с высокими технологиями.

Пределы, впрочем, померкли и стыдливо исчезли с карты. Адриан Альена заботился в первую очередь об Империи.

— Вы знаете историю, молодой человек? Современный Эсколер — это бывшая Европа, он же единственный на данный момент оплот знаний и разума. Но Эсколер — разнородная масса: сюда приходят из разных земель, и пришельцы хранят различные верования, традиции, а порой и вражду. Вы никогда не покидали Виндикара, — он смерил Целеста с головы до ног, и тому почудилось — снова облили ядом. Незажившую рану плюс десяток свежих.

— И вы, очевидно, незнакомы с политической и экономической ситуацией. С тем, что постоянно вспыхивают мятежи и восстания, а уж обычным разбойным бандам — работорговцам, наркодилерам и прочим — и вовсе счету нет. С тем, какими силами мы удерживаем стабильность и мир. Целая Европа, молодой человек, когда-то — несколько десятков государств, теперь — единое целое… вы всерьез думаете, будто у нас есть возможность заняться еще и проблемами Гомеопатов?

Экран погас, а лампы зажглись. В седых волосах Сенатора мелькали серебристые блики от многочисленных "глаз". Собственные его глаза были иззелена-золотыми.

— Орден Гомеопатов всегда справлялся самостоятельно. "Орден Гомеопатов отделен от власти, не вмешивается во внутригосударственные вопросы", — и говорил он, словно чеканил золотые монеты, звонкие и полновесные. — Сенат не станет нарушать статус-кво. Мы однажды пошли вам навстречу, разрешив пытки одержимых в Цитадели, хотя и в прошлый раз внятных объяснений данным мерам не последовало. Народу это не нравится, и нельзя испытывать его терпение бесконечно. Впрочем… дополнительные финансы на производство нейтрасети вы получите. Я ответил на ваши вопросы, молодой человек?

"Я твой сын!" — едва не заорал Целест, из всей речи — логичной, правильной (никто не любит Гомеопатов, а Магнитов и вовсе ненавидят) он выхватывал обращение. "Молодой человек". Чужой.

Выродок, нелюдь, мутант.

"Ну же, папочка, назови меня… уродом, к примеру!"

Он полуотвернулся. К Элоизе, но девушка молчала — не имела права говорить. Сенат — это тридцать избранных, но решает глава. Элоиза заслонилась обеими ладонями, напомнив Целесту детские игры в "я тебя не вижу", а поверх рассыпались волосы.

В доме без теней — каждый тень.

— Да, — сказал Целест. Шипы торчали из его светлой с золотистым пушком кожи, кое-где ползла кровь, скапливаясь в сжатых кулаках. Руки Целеста напоминали пурпурные розы. — Я передам Совету Гомеопатов ваш ответ, господин Верховный Сенатор. Но… у меня еще личная просьба.

— Какая же?

— Вычеркните мое родовое имя, господин Верховный Сенатор. Я больше не Альена.

*

Ступеньки предательски морозили — мрамор холодный камень. Говорят в народе, мол, из мрамора сердца аристократов… А сидеть у подножья здания Сената — ничуть не удобнее, чем на грязных булыжниках Пестрого Квартала, в нищенских лохмотьях выпрашивая милостыню.

Целест раздавил третий окурок и выкинул его на чистую площадь. Стражи наблюдали за ними — мрачно, словно вороны на ветках, но не прогоняли.

Рони держал Целеста за руку, и она все более напоминала плотный розовый бутон — стиснутые лепестки пальцев, иголки, клейкий металлоидно пахнущий сок. Рони оцарапался, заставляя Целеста расслабить сжатые спазмом мышцы. Несколько капель крови сползли по кромке шипа, достигли кулака-венчика и опав, затушили окурок.

"Если бы не рука — он бы заплакал", — подумалось мистику.

Целест молчал. Губы его припухли, он грыз их, словно промахиваясь мимо мягкой бумаги фильтра; на самом фильтре зияли глубокие ямки.

Рони достал из кармана мятый платок и стирал кровь с предплечья Целеста. На ступеньки изредка капала кровь. Заморосил тусклый, не ко времени осенний, дождик, и размазал алое по прожилкам мрамора.

— Целест, — сказал Рони, — нужно домой.

— Твои родители мертвы, — ответил тот; волосы намокли, потемнели до темно-бронзового оттенка, пряди прилипли к щекам, напоминая кровавые потеки, — но ты для них был и остался сыном.

Целест вырвал руку и ударил по ступеньке, выбивая из мрамора крупинки. Пара игл также треснули, сломанные они напоминали когти гигантского зверя.

Монстра.

— Сенат не вмешивается… ты слышал? Им плевать на нас, плевать на одержимых — перебей они хоть пол-Империи… Пойти на поводу у Магнитов — еще чего! А знаешь почему, Рони? Потому что нас ненавидят. Этот толстогубый Кассиус так и обозвал — мусорщики, мол. Мы разгребаем дерьмо и от нас воняет. Никто не любит мусорщиков, а тем более, мусорщиков-уродов. Декстра права. Начерта мне родовое имя, если для отца я "молодой человек?"

Рони кивнул. Он вспомнил разговор — в темнице, когда Целест объяснял про распятого бога, у столба с Вербеной-рекламой и полыхающими искрами; Целест повторял, что Магниты не нуждаются в чьем-либо одобрении. И в любви тоже.