Алексей Семенов - Травень-остров

Тут кунсов точно проняло наконец, они и о Зорко позабыли. Должно быть, приподнял старый Ульфтаг крышку над котлом, кой давно уж кипел исподволь. Тинг загудел опять, но теперь не как мирная пасека, а словно пчелы в растревоженном улье. Лагман Вольфарт меж тем, наоборот, в себя пришел и делом привычным занялся: бурлящему сходу через край выплеснуться не давать, чтобы всех на сто верст окрест не ошпарил.

— Тебе слово, Торлейф, — указал он на одноглазого кунса из морских.

— Верно Ульфтаг сказал. Он хоть и всех нас старше, а разумом светлее, чем оперенье у чайки под солнцем. Хальфдир и прежде не раз доблесть являл, а ныне, как о том ни говори, дело сделано, и сам Храмн обратно его не повернет. Еще скажу. Кто голос поднимет, что Храмн, Хрор и Хригг с черной ратью могли к людям явиться? Один Хёгг учинить мог такое! С Хёггом схватиться не у всякого достанет мужества. Кое-кого Гурцат мечом на Кайлисбрекке пошевелит, в Галигарде в дрожь бросает, — усмехнулся он криво. — Достоин Хальфдир последнего корабля. Так считаю.

С тем сел Торлейф. Пуще прежнего возмутились кунсы, начали в голос друг с другом перелаиваться. На то лагман опять трижды посохом ударил и, едва примолкли сегваны, указал на одного из береговых:

— Ты, Оле-кунс, скажи.

Тот, что отвечал полуночному ветру, одетый богаче других («Не тканью ли торг ведет?» — подумал Зорко), встал и, поглядев надменно, молвил:

— Много в мире чудес всяких. Мне в Саккареме про рыбу рассказали, коя гору глотает, в Нарлаке — про морского дракона, который кита душит. Про Дикоземье я тоже всякое слышал. Доблестен Хальфдир-кунс, что говорить! Что против Хёгга он меч поднял, тому верю. Будет ему достойный корабль. Хотел бы я на того посмотреть, кто против сказать здесь решится! А что до того, как вернее против Хёгговой рати биться, — осклабился он, метнув злой насмешливый взгляд на Ульфтага, — или против Гурцатовой, коя заодно с сольвеннами на нас теперь пойдет, на то другой тинг нужен. Одними нами не обойтись. Я сказал.

С тем сел Оле-кунс на место.

— Верно ли Оле-кунс рек? — тут же ухватился за последние слова лагман. — Есть ли кто, чтобы ему возразил? Надлежит ли нам снарядить Хальфдиру-кунсу погребальный корабль? Ты, Асгейрд-кунс, скажи.

— Надлежит, — отозвался из дальнего угла темноволосый сегван помоложе, в кожаную куртку, мехом отороченную, облаченный.

— Ты, Торвальд-кунс, скажи, — указал Вольфарт на следующего.

— Надлежит, — молвил тот.

Так перечислил лагман всех, кто в доме был, и каждый на то соглашался, что пал Хальфдир в битве с врагом с оружием в руках.

— Когда так, кунсы, на том постановил наш тинг: надлежит снарядить Хальфдиру-кунсу огненный погребальный корабль. Что и кому сделать для того предстоит, на то Ранкварт-кунс есть, для того избирали его тингом. Что до большого тинга, то поутру же стрела с красным оперением будет послана по Длинной Земле, на острова и в море. Так ли, великие кунсы?

И снова перечислил Вольфарт всех, кто на сход собрался, и каждый подтвердил, что так поступить и следует. Тогда подошел лагман к тулу, что позади него на стене висел, и оттуда извлек длинную стрелу с опереньем, красным выкрашенным.

— Турлаф-годи, прими от меня стрелу большого тинга и освяти ее так, как речено в предании! — воззвал он.

В ответ вышел на середину чертога высокий сутулый старик в одежде из волчьего меха, весь седой. И как раньше Зорко его не приметил? Должно быть, хоронился тот старик где-то, то ли и впрямь такой колдун был, что не всякому и не сразу виден? Старик стрелу у лагмана из рук принял и молвил хрипло, будто птица морская прокричала:

— Храмн, Хрор и Хригг тому свидетели. Четыре ветра будут эту стрелу нести. Все сыновья Храмна да слышат меня: быть большому тингу! Завтра на рассвете жду ваших воинов: пусть примут стрелу и провезут ее повсюду, — завершил свою речь старик-кудесник и удалился, неслышно ступая в мягких своих сапогах, да так дверь затворил, что и не скрипнула.

— Сим кончен тинг! — возгласил Вольфарт. — Все, что сказано ныне, слышали светлые боги!

— Слышали! — дружно грянули кунсы.

— Горе тому, кто отрицать посмеет!

— Горе! — хором ударили сегваны.

И завершил сход последний согласный клик пятидесяти мужских голосов:

— Хригг, Хрор и Храмн!!!

Не кричал один только Зорко.

Глава 5

Сани для теней

Тризна, коя состоялась через день, Зорко ничем не удивила. Умирали люди и в роду Серого Пса: иные от старости, иные от болезни, иные на охоте или еще по какой злосчастной случайности. Редко когда случалось смертоубийство, но и такое было. Разница была в том, что у веннов, как и положено, и тризной и похоронами управляли женщины; у сегванов, как и у всех, кажется, прочих народов и племен, — мужчины. Было это, разумеется, неправильно, но переучивать сегванов Зорко бы не взялся.

Пир был богатый: в большом торговом городе могли кунсы-купцы позволить себе разносол. Были здесь и диковинные кушанья из морских тварей, и рыба всякая разная, какой Зорко в родных озерах видеть не мог. Рыбы было едва ли не больше, чем мяса, кое сегваны сильно уважали. Были здесь яства жареные, вареные, соленые, копченые, сушеные и многие еще иные. Была и птица, и телятина, и свинина, и даже мясо главного морского страшилища, тысячепудового кита. Из разговоров сегванов-зверобоев Зорко, впрочем, уяснил, что кит — не рыба вовсе, как толковали веннские сказки, где про море говорилось мало, и говорилось как о чудесной и загадочной стране, где полно диковин, опасностей и где немногие бывали. Кит оказался морским зверем вроде моржа или тюленя, а тюленей Зорко видывал: те поднимались по широкой Светыни до больших лесных озер, где могли не бояться хищников моря-океана и спокойно жиреть на крупной озерной рыбе.

Так вот, хоть и был кит огромен, вовсе не хватал он зубами корабли, чтобы погрызть их и утащить в пучину, и людей совсем не глотал живьем. Да и вообще ничего кит не мог грызть, потому как зубы у него служили не для того: цедил кит сквозь зубы воду великими потоками и глотал одну рыбную мелюзгу. Лодку с охотниками кит, однако, опрокинуть мог, и силы, чтобы поймать его, требовалось изрядно. Венн в свой первый проведенный в Галираде день до моря и не дошел, но при мысли об огромной волне, ростом коей, как своей доблестью и умением, хвастались сегванские кормчие, ежился невольно и про себя думал, что по доброй воле в море не пойдет даже и на большом корабле. Была той неприятной опаске и своя подоплека: с детства раннего, то чаще, то реже, снился Зорко один и тот же сон, как огромная черная волна, чуть не до небес вставшая, катится по холмам, лесам и долинам и глотает землю, точно огонь сухое полено, и исчезают под черной маслянистой водяной массой дома. И пашни, и пажити, и люди… Стремится Зорко убежать от той волны, бежит что есть духу, переваливает за гривой гриву, перемахивает распадки, но все ближе и ближе ревущая вода, все меньше и меньше людей вокруг, спасающихся, как и Зорко. И вот остается он один, а волна уже встает над головой, открывая черный зоб, и пена не белая, а черная…