Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Ульцискор смотрит на неё с тревогой. — Кадмос—

— Да. Я в порядке. — Привычная, смутно успокоительная резкость в ответе. — Разве у нас нет церемонии, на которую нужно успеть?

Ульцискор скривился, обменивается со мной взглядом, но мы оба просто киваем. Он знает не хуже меня, какой прок спорить с ней.

— Расскажешь, что произошло, по дороге, — говорит он мне, кивая в сторону двери. — После поговорим.

Ланистия выводит нас наружу. Уже на пороге виллы, выходящей на мощёные улицы Катена, где с утра царит немалое оживление, она оглядывается через плечо. — Я тоже рада тебя видеть, Вис.

Мы направляемся к Колоннам Авроры.

X

ВДАЛИ ОТ НЕОДОБРИТЕЛЬНЫХ УШЕЙ НАШИХ РОДИТЕЛЕЙ, мы с Исабель сиживали на западных утёсах Сууса и жаловались на земли, раскинувшиеся по ту сторону пролива. Кто мог быть настолько глуп, чтобы добровольно обратить себя в рабство — что бы ни грозило с той стороны? Какое оправдание человек способен найти самому себе, прежде чем отдать свою собственную Волю под размытую власть Республики? Все там, должно быть, ничтожны. Слепы. Трусливы. Вероятно, всё и сразу.

Истину мы, конечно, знали. Нас подвергали сотням лекций, препарировавших причины, по которым люди покорялись Иерархии. Страх, разумеется, играл свою роль — но не всегда. Порой это была алчность, наспех рядившаяся в одежды честолюбия. Порой — misplaced вера в то, что другие поступят честно и праведно. Или общественное давление, неизбежное убеждение, что большинство не может ошибаться. Причины были сложны, многогранны и неизбежно разнились от человека к человеку. Но мы никогда не вспоминали об этом во время наших детских излияний, наблюдая, как солнце садится над владениями нашего врага. Легче презирать, чем понимать. Легче насмехаться, чем сочувствовать.

Мы смеялись какое-то время, а потом Иса умолкала. Задумчивая в сгущавшейся тьме. Старше и мудрее меня.

— Я рада, что мы не такие, как они, — говорила она, глядя через волны. Длинные тёмные волосы аккуратно убраны назад, ни единой выбившейся пряди. Всегда с мечтательной улыбкой, которую я так и не научился понимать.

Я пытаюсь представить её лицо сейчас. Оно есть, но расплывчато. Словно смотришь сквозь воду. Отсутствие подробностей причиняет боль.

Моя меркнущая память ощущается почти таким же предательством, как то, что я собираюсь совершить.

Колонна Авроры возвышается на фоне чистых, ранних утренних небес весны; всё вокруг Катенского Форума грандиозно, но именно обелиск в его изголовье — огороженный массивной толстой цепью и окружённый дюжиной Сексти в зелёных плащах — неизбежно приковывает взгляд. Белый гранит поднимается на сто футов, единый, безупречно вытесанный кусок камня, сужающийся к пирамиде на самой вершине. Символы, начертанные повсюду на его поверхности — по-прежнему загадочные для Иерархии, невзирая на все усилия по расшифровке, — мерцают отчётливым, пульсирующим золотом.

— Вы видели его прежде?

Я смотрю на Ульцискора. Здесь немало других в пурпурном поверх белого, но его положение Магнуса Квинта — и моё, как Домитора Академии и Катеника, — обеспечило нам первое место в очереди сегодня, несмотря на то что мы прибыли позже многих. — Этого — нет.

Он бросает на меня взгляд. На мою спину. Поморщился в знак того, что помнит.

И Ланистия, и мой приёмный отец по большей части молчали с момента нашего прибытия. Задумчивые. Они тоже чувствуют угрюмость города, без сомнения. Люди протискиваются мимо с подозрительными косыми взглядами. Собираются в устьях переулков, переговариваясь вполголоса, или шумно и зло спорят в домах с плохой звукоизоляцией. Катен угрюмствует. Разительный контраст с радостным, праздничным обликом, который он источал в прошлый мой приезд.

Впрочем, я и сам дал им немало пищи для размышлений: большую часть пути сюда — почти полчаса брели на рассвете — я заново переживал для них Юдициум. Путь к куполу, Лабиринт, кольцо бронзовых клинков. Последовавшее за этим избиение.

— Он ярче, чем тот, что в Летенсе. — Я делаю это наблюдение резко. Это первое, что я заметил. Золотое свечение присутствовало тогда, но было едва различимо при дневном свете.

— Нет. Они все становятся ярче.

Я хмурюсь. — Я не слышал об этом.

— Об этом мало говорят, но двадцать лет назад они почти не светились вовсе. Преобладающая теория состоит в том, что это связано с тем, сколько людей прошло через церемонию.

— Ничего, о чём стоило бы беспокоиться, без сомнения, — бормочу я.

Он хмыкает, но его мысли снова где-то далеко. Почти наверняка он перебирает то, что я ему рассказал — как и Ланистия, судя по тому, как она полностью игнорирует наш разговор, — но я не обеспокоен. Мои ложь была немногочисленна и тщательно выверена. Я ничего не сказал о человеке со шрамом, том, что действовал заодно с Релуцией и, казалось, умел исчезать по собственной воле. Вместо этого я объяснил, что подслушал, как Ангвис говорили о том, что высокопоставленные люди в Республике помогают им — точно так же, как это было на навмахии. Военных я не обвинял напрямую. Но я дал им имя — Нависалус. Я знаю, что Ульцискор пойдёт по этому следу. Я знаю, куда он приведёт.

Мой приёмный отец — человек разный, но он не злодей. Когда он поймёт, что Военные причастны, — и осознает, что я тяну те же нити, — он предупредит меня.

А если не предупредит — значит, ему действительно нельзя доверять.

В остальном мои обманы были просты и выражались лишь в умолчаниях. Я обошёл стороной странные импульсы в голове, которые помогли мне уйти от Ангвис; хотя они больше не отдаются эхом, они были достаточно необычны, чтобы я счёл нужным сначала разобраться в них самому. Попытку Эмиссы убить меня я просто приписал неизвестному нападавшему. Отчасти мне неловко за это последнее. Я ей ничего не должен.

Всё остальное я изложил с максимальной подробностью. Разворачивал там, где требовалось. Отвечал на вопросы Ульцискора, которых было немало, стоило мне добраться до Лабиринта, — тогда как Ланистия хранила мрачное молчание.

Голос у меня дрогнул, когда я рассказывал им о Каллиде, — как ни старался.

Закончил я дерзким заявлением Веридиуса об остановке нового Катаклизма; с тех пор Ульцискор почти не проронил ни слова. По тому, как он смотрит на меня сейчас, мне кажется, он наконец ощущает груз того, на что сам меня обрёк. В его взгляде — скорбь. Может быть, даже вина.

Но и