Инна Сударева - Маг в пижаме

Моника почувствовала странную легкость в спине и голове, когда коготь оказался в ее ладони, и тоже улыбнулась:

— Что-нибудь да сделаю. Что-нибудь полезное, — и отдала черный камушек Иллариону.

Моника решила, что, пока волшебник будет любоваться слезой дракона и думать всякое приятное о Катарине, она изловчится и всадит коготь ему в грудь, но через минуту поняла, что решить легче, чем сделать.

Ударить Иллариона она не могла: не поднималась рука.

Всадить в любимого человека драконий коготь — наверное, это на такое не отважился бы и самый крутой комикс-герой.

Вместо того, чтоб осуществить запланированное, Моника слабохарактерно расплакалась и поплелась обратно к вилле.

Возле древнего дуба, украшенного разноцветными платочками, она налетела на Наваркина. Доктор был бос, растрепан, имел широко раскрытые, полные восторга, глаза, и самозабвенно танцевал, прижимая к груди блестящий медный самовар, из трубы которого вился зеленоватый дымок. На ручках самовара висели и мелодично звякали серебряные колокольчики.

— Б-божэ, — простонала Моника (сия встреча не добавила света и легкости ее мыслям и чувствам).

— Да-да-да, — пропел Наваркин, сияя взглядом (его довольное лицо отражалось в боках самовара и там выглядело еще более довольным). — Какой у тебя прекрасный хобо-от.

Моника махнула на него рукой и попыталась шмыгнуть мимо, но Наваркин бросил самовар в сторону и схватил ее за локоть:

— В твоем хоботе много печали. Что-то случилось? — при этом на его глаза слезы навернулись.

— Извини, но ты не в том состоянии, чтоб меня понять, — пробубнила Моника.

— Ты не права, — шмыгнул носом доктор. — Я сейчас чрезвычайно чувствителен и восприимчив к чужому горю. И сейчас я склонен помогать всем и каждому, даже если это сопряжено с риском для жизни и с нарушением моральных общественных устоев. Итак, что случилось?

Моника вздохнула раз, два и выдохнула:

— Я не могу. Не могу всадить коготь в Ларю. А надо. А я не могу. Что же делать?

— Очень надо? — уточнил Наваркин.

— О-очень, — кивнула Моника и губу закусила, чтоб не расплакаться.

— Если надо — сделаем, — решительно тряхнул головой доктор. — Давай сюда коготь.

— Ты это сделаешь?

— Легко и быстро.

— Что ж…

Девушка отдала коготь Наваркину.

— Ну, я пошел, — сказал тот. — Только мне немного страшно, поэтому чмокни меня своим хоботом, хотя бы в щеку, чтоб я был посмелее. Это поможет, точно!

И Моника поцеловала его в щеку.

— Эх, жизнь моя жестянка-а-а, — пропел Наваркин, неизвестно для каких целей подобрал самовар и направил свои стопы туда, где трудился над новой статуей маг Илларион…

Этап пятый (финальный)

Моника не могла не пойти за доктором.

Наваркин же, пританцовывая и напевая под нос загадочную мантру "банька моя, я твой тазик…", двигался по аллее, оставляя за собой зеленый дым из самовара и, тем самым, напоминая паровоз.

А девушка боролась сама с собой. С одной стороны она хотела, чтоб Наваркин пошел и ударил Иллариона когтем, а с другой стороны ей хотелось остановить врачевателя, потому что она боялась, что ничего хорошего из этой затеи не получится.

— Встава-ай, страна огромная, — самозабвенно тянул Наваркин старинную, патриотическую песню.

Тут сердце Моники затрепетало, будто лист кленовый на ветру — в аллее появился Илларион. Легкой, пружинистой походкой он двигался навстречу Наваркину и тоже что-то пел. По-английски, про любовь. Судя по всему, мысли волшебника порхали где-то в далекой амурной стране.

— Готовность номер один! — сам себе скомандовал доктор и швырнул самовар в ближайшие кусты — оттуда с писком вылетела какая-то птичка. — Всем постам! Преступник вооружен и очень опасен!

Моника на всякий случай прыгнула к самовару.

Наваркин же нацепил на нос извлеченные из кармана джинсов темные очки и, поравнявшись с Илларионом, вежливо спросил:

— Добрый день, не подскажете, сколько сейчас градусов ниже нуля?

Илларион застыл и замолк, безмерно удивленный.

Доктор воспользовался его ступором и замахнулся на чародея когтем.

Маг не сплоховал — вовремя среагировал и ответил на замах резким ударом в нос.

Наваркин квакнул, залился кровью и опрокинулся на спину, уронив драгоценный артефакт на дорожку.

— Ну не сволочь? — развел руками Илларион, глядя на ошарашенную Монику.

— О! Зачем? Что ж ты сделал? — выкрикнула девушка, бросаясь к распростертому на земле Наваркину.

— Вообще-то этот псих хотел меня убить, — сказал чародей, пальцами расчесав свои золотистые волосы.

Моника приподнимала бедолаге-доктору голову и в то же время лихорадочно соображала, что же делать дальше. И сообразила:

— Не убить! Не убить! Он помочь тебе хотел!

— Да, конечно. Помочь мне умереть, — хохотнул чародей, пряча руки в карманы.

— Если бы он всадил тебе в грудь этот коготь, ты бы не умер — ты бы отправился в мир Катарины! И вы были бы навеки вместе! — выпалила Моника.

— Д-да, д-да, — заикаясь, отозвался пришедший в себя, окровавленный и жутко обиженный Наваркин. — Как-то так.

Илларион сощурился, чтоб рассмотреть ауры девушки и доктора — он хотел проверить, врут они или нет. Но ничего предосудительного не заметил. Он не знал, что хорошо видеть ему мешает чужая магия, пропитавшая его собственную ауру.

— Возможно, вы оба лжете, — пробормотал маг, поднимая коготь царицы драконов с земли. — Но, что тоже возможно, вы хотите мне помочь. Помочь встретиться с Катариной…

— Мы очень хотим тебе помочь, — всхлипнув, отозвалась Моника (теперь она не лгала).

Илларион не смотрел на нее — он смотрел на мраморный лик своей любимой, который высился над дальними кипарисами.

— Катарина, — прошептал чародей. — Чтоб быть с тобой, я на все готов!

И, зажмурившись, он сам себе вогнал коготь в грудь. И беззвучно повалился в траву.

Потемнело небо, смолкли птицы, со стороны моря запахло бурей.

Моника заахала, бросила Наваркина и кинулась к любимому.

— Шекспир отдыха-ает, — протянул доктор, поднимаясь на ноги.

— Умер! Он умер! — рыдала Моника, обнимая Иллариона. — Не говорит, не смотрит, бледен, как смерть!

— Дальше — тишина, — процитировал эскулап.

— Ларя! Ларя! — звала девушка, целуя белое лицо волшебника.

Вдруг по телу Иллариона пробежала дрожь. Словно его током неслабо ударило. Потом еще раз и еще раз.

Моника отпрыгнула в сторону, Наваркин схоронился за ближайшее дерево, зажимая кровенящие ноздри пальцами. Он, по вполне понятным причинам, опасался чего-нибудь пострашнее тычка в нос.