Сергей Радин - Лёхин с Шишиком на плече

Шишик вылез на свет полностью и ловко вкатился наверх, на плечо, Лехин пришел в недоумение. Что это с ним? Но "помпошка" так откровенно пялилась назад, что и человек оглянулся.

От холодного воздуха, втянутого сквозь зубы, зубы же и замерзли.

Псов за спиной оказалось только трое. Но какие это были трое… Даже под легкомысленно-тусклым светом фонарей и луны псы демонстрировали рост и мощь беспощадных уличных бойцов. Так показалось Лехину. В собачьих породах он не разбирался, но почему-то зациклился сразу: "Это доберманы и все!"

Своего движения он не проследил и даже не вспомнил. Просто вдруг увидел в руках металлический предмет, выщелкивающий длинное лезвие. Меч. Он вытащил его настолько машинально, что сейчас обалдело наблюдал, как оружие приходит в состояние боевой готовности. "Это и есть боевые навыки, когда тело организует защиту, не обращая внимания на растерянного хозяина?" — с последним щелчком появилась первая здравая мысль. И, как открытие, откровение: "Вот что называется: глаза боятся — руки делают! А то придумал тоже — ноги, мозги!"

На собак оружие в руках человека особого впечатления не произвело. Некоторые снова сели, а некоторые, к легкой оторопи Лехина, вообще "заулыбались". Он и правда разглядел, что оскал пары-тройки псин не угрожающий, а ласковый и приветливый.

"Господи, что это с ними!"

Встать пришлось спиной к решеткам забора, чтобы уследить и за теми тремя у дороги, и за всей сворой. Минуты через две томительного выжидания Лехин постепенно проникся странной мыслью: бродячие псы не хотят драться, а скорее — ждут от него некоего действия, причем связанного с оружием. Еще через минуты беспомощного разглядывания он заметил, что собачьи "улыбки" увяли, а от своры потянуло мрачнейшей безнадегой.

Обозвав себя дураком и радуясь, что никто не увидит, в чем его дурость выражается, он обратился к собакам:

— Ребята, никак не врублюсь, в чем дело. Ну, объясните хоть как-нибудь, покажите, что ли, что я для вас могу сделать?

И свора резво рванула мимо, почтительно огибая место, где стоял Лехин. Рванула она к дороге — к границе.

Лехин все-таки был выше любой из собак. Когда он увидел, у него сердце оборвалось и заплакало: первые три, "доберманы", были ближе к дороге, и мчались они с умопомрачительней скоростью; там, где рыночная дорога вливалась в граничную, все и произошло; трое на скорости врезались в нечто невидимое, что со страшной силой отшвырнуло их на подбегавшую стаю; стая бросаться не стала: собаки бродили вдоль ровно обозначенной невидимым запретом линии, некоторые скребли это нечто лапой, кое-кто уже выл, одна псина даже встала на задние лапы, опираясь на стену-невидимку, — в общем, собаки показали Лехину наглядно, что перейти дорогу-границу они не могут.

В полнейшем недоумении, уже ничего не боясь (только сердце дрогнуло: троица валялась, не в силах подняться; ладно, хоть живы), Лехин прошел сквозь стаю и… перешагнул барьер. Оглянулся… Лохматая дворняжка юркнула было за ним, но завизжала от боли, врезавшись носом в стену-невидимку. Визг перешел в жалобное поскуливание, и Лехин сам едва не взвыл от злобы и жалости. Что делать?

И кто виноват? Он подозревал, что знает ответ на второй вопрос, но сейчас его волновало собственное неумение справиться с первым.

"Думай, башка, думай. Что у нас есть? У нас есть невидимая стена, которой я не замечаю и легко прохожу, а собачины — нет, она для них непроходимая. Зато они оживились при виде меча. Будто решили, что я мечом сейчас что-то сделаю. Что я должен сделать мечом? Понятия не имею. Начертать какай-то колдовской знак? Колдовству меня точно не учили. Помнил бы… Не то. В чем главная проблема? В том, что меня больше всего раздражает. И что это? Я не вижу. Я не вижу стены. Что там говорил Елисей? Я вижу призраков, поскольку приспособился к определенному видению. И не вижу остального, потому что мой взгляд и остальное — разные уровни…зрения".

Один из "доберманов" поднялся и, пошатываясь, приблизился к Лехину. Он еще выглядел ничего. Второй тяжело поматывал башкой, лапы всякий раз от движения разъезжались, и он еле успевал их снова выпрямить, чтобы не ткнуться мордой в асфальт. Над третьим тряслась давешняя шавка из болонок и слизывала (Лехин нагнулся рассмотреть) кровь с широкого влажного носа.

"Итак, разные уровни зрения… Интересно, что присоветует Шишик?"

"Помпошка" присоветовала всем своим видом: она тихонько сидела на плече и, время от времени взглядывая на Лехина, смотрит ли, изо всех сил старательно пялила выпученные глазенки на невидимую стену.

— Так. Я правильно тебя понял? Мне нужно ее увидеть?

Глазенки мгновенно исчезли под кожистыми веками, которые, в свою очередь, утянулись в косматую шерсть.

— А ты уверен, что у меня получится?

Желтые дуги блеснули из косм и пропали.

— Что, Шишик, натаращился, да? Глазки болят?

Лехин все еще медлил, сам не понимая чего, но боясь. Наконец он вздохнул и хмуро уставился в нечто, сфокусировав глаза на точке, чуть выше той, куда втиснул нос один из уличных бойцов — "доберманов". Лехин расслабил лицевые мышцы, отчего веки полуприкрыли глаза. Шея почему-то дернулась назад — и в следующий миг Лехин непроизвольно попятился (собаки брызнули из-под ног), уже сам задирая голову все больше и больше. Геометрические линии рябили и множились — и росла вширь и ввысь бесконечная стена из громадных кирпичей.

После минут потрясения пришел ужас. Лехин обнаружил, что тоже не может пройти сквозь стену. Он бросался на холодные и шершавые кирпичи и натыкался на жесткий отпор.

Бродячие псы, сначала с недоумением следившие за ним, тоскливо взвыли. Начала шавка с кудряшками. Она прижалась к ноге Лехина и повела кверху беспросветно унылую ноту. Ее плач подхватили остальные.

Под аккомпанемент "черного отпевания" Лехин дергано думал: "Здешний микрорайон похож на прямоугольник и зажат сверху и снизу основными трассами. Наша сторона — периферийная дорога, она соединяет эти трассы. Если труп, о котором говорил Савва, находится где-то в середине микрорайона, значит то существо здесь уже было? Собаки врать не могут. Раз они собрались тут, они инстинктивно чуют, что здесь самая слабая часть прямоугольника. И что? Почему теперь я-то пройти не могу? Ведь сначала получалось. Вспомнил. Говорили же мне: ты их, призраков, видишь и слышишь, потому что знаешь, что они есть. И чем более я с ними общаюсь, тем больше они для меня становятся материальными. Опять-таки — и что? Я, конечно, могу представить, что стены нет, — и она пропадет. Но ведь только для меня. Не для псин. А просто так бросить их я уже не могу. На меня, черт побери, опять надеются! Хотя… А если?.."